Маяк и смотритель

2017

«Не каждый день приходит письмо, поступает входящий…»

Не каждый день приходит письмо, поступает входящий,

и белоснежные совы не часто бросаются свитками

у твоих окон (раз в тысячу лет, ну конечно, не чаще),

и вот однажды приходит посланник, и он – настоящий,

и синим небом узорным глаза его вытканы.

Не каждый год телеграф сообщает: «Вам весточка. Точка».

И Бог давно отпустил референта и вышел со станции.

А тут посланник, ты думаешь: «Вдруг у него заточка», —

но добрый Боже ведь так не подставит своих одиночек,

и ты не мыслишь: пришедший даст всё,

с чем так трудно расстаться.

Когда закрыты конторы вверху и дары сняты с ленты,

когда мир знает, что ты безразличен к плакатам и клоунам —

этот посланник пришёл и сам отворился конвертом,

и из него вышла музыка, ветер над северным летом,

открыв глаза, разметав твои волосы беспокойно.

Он говорит: «Это всё для тебя, забирай, не бойся».

Ты говоришь: «Я боюсь, меня сроду никто не одаривал».

Ты умолчишь, что кусочком припрятана бывшая осень,

о том, как нищ до того, что любого тепла колосья

срываешь жадно и голодно, пьёшь его жалкое варево.

Но твоё сердце идёт к нему, всё, что дают, принимая,

всё здесь на сто лет вперёд рассчитав по крупице, по миле.

Возьми, насыться же, память, прошедшая и прямая.

И когда вдруг твой даритель подходит к тебе, обнимает —

ты так спокойно, легко

умираешь от изобилия.

    19.08.2017

Реальность придумала снег

Ты правда боялся, что я не сумею вернуться назад к зиме, скитаясь по путаным скверам Застенья и трогая лес душой? Я слышал драконов в цепи Пиренеев и белый огонь перемен.

Ты можешь гордиться, я, видевший тени, – единственный, кто пришёл. Я падал на лодке с ржаных водопадов, проспорил богам амулет, пил ром на разрушенной крыше театра с людьми, что эпоху мертвы. Я думал: «О, Господи, пусть будет правдой, что жизнь – это больше, чем свет, громадней „сегодня“, загадочней „завтра“ и я смогу быть рулевым; таким, кто владеет штурвалом без дрожи, чей взор напряжён и остёр, и каждая буря – разминка, изжиток, проверка на крепость сил». Я был верен тем, кто сдирал с меня кожу и после бросал в костёр и всё, что я вынес из камеры пыток – жнёшь боль только ту, что просил. Я, правда, потребовал вверить мне пламя для обжига хлипких частей, но истинной близостью не был одарен, боюсь, я ещё не дорос. Я знал одиночество, жил при ашраме, и жизнь после сотни смертей осталась прекрасной.