Маяк и смотритель

Шесть струн на гитаре звучат кататонией звёзд. Я был в доме ветра, вцарапал знаменья в духовную древнюю гжель. Ты правда боялся, что числюсь пропавшим, что путь возвращений поблек из троп путешествий, где создал Застенье я, не покидая постель?

Но тем, кто не может быть здесь, в настоящем,

реальность придумала снег.

    10.01.2017

«Я, конечно, могу тебя вылечить, кем бы ты ни был…»

Я, конечно, могу тебя вылечить, кем бы ты ни был.

Врачевал и немых, и ослепших, подстреленных поднял,

Отрывал от себя каждый хлеб, каждый дар новогодний

И кормился лишь небом, рисуя над главами нимбы.

У меня были люди-царапины и переломы,

Я им пел очень тайные песни, жертвуя кармой,

Как итог – у меня никогда не рубцуются шрамы,

Мудрецы говорят: свет бушует сквозь эти проёмы.

Но так ярко, что спать получается лишь погранично,

А снаружи темно, словно дом без владельца и тока.

Мне пора бы уверовать в друга, электрика, бога,

Починить этот сбой, а не шить постороннюю личность.

Я, конечно, тебя подлатаю и внеочерёдно,

Обветшалые крылья заглажу алмазным покровом.

Мудрецы говорят: меня вылечит краткое слово

От моих освещённых, я высплюсь, очищусь свободно.

Либо мантра мне эта неведома, всё-таки, либо

Я готов всю жизнь плакать, терпеть, подключаясь в незрячих.

Ведь, похоже, мне нравится выгореть без отдачи.

Я вообще обожаю ни разу не слышать «Спасибо».

    18.10.2016

Охико

Говорят, в Индонезии древний обычай силён: если вдруг человек устаёт от привычного «я», можно выбрать другое имя, целей по краям, представляешь, любое из всех всевозможных имён.

По-японски мне имя Охико – «великий огонь», я пойду и зажгу фонари в самых чёрных сердцах, я умру Росомахой в Лесу Золотого Скворца, когда листья дубов укрывают ноябрьский склон. Я хочу прекратиться по графикам, улицам, дням, чёрной тушью закрасить лицо, изувечить язык. Если ты меня знаешь, то в курсе, что я – черновик, мне пора уходить и себе доказать меня. Ночь над фьордом, голос столиц и кладбищенский смог мне подскажут, какой я на деле, зачем я пришёл. Попрошусь быть волной, омывающей каменный мол, я взмолюсь быть землёй самых дальних, поросших дорог.

Я неправильный, я наизнанку, я вспять и назад. Мой единственный дар в этой данности неприменим. Я умру в Галлифрее, закрой мои звёзды-глаза, мы никак не хотели родиться такими людьми. В понедельник прибудет состав до приморских дорог. «Я умру Атлантидой», – смеюсь, ожидая вагон.