Блабериды-2

А чего ты удивляешься? Ты своих Марин куда водил?

Выражение «своих Марин» оскорбляло Илью как любое ложное обвинение, ведь Марин у него было две или три.

Его мощная спина выворачивалась дугой и дёргалась от рыданий. Боль закручивала его в клубок, как желудочный спазм.

За нами наблюдал вернувшийся санитар. Он показал в сторону сейфа в подсобке, где держали успокоительные, но я покачал головой.

Илья вдруг распрямился, и лицо его стало почти нормальным.

– Тебе жена изменяла? – спросил он начальственно.

Я не знал, что ответить.

– А-а, – прошипел он хитро. – Изменяла! Все они давалки. Думаешь, пока ты здесь, на неё никто не вспрыгнул?

– Ты полегче, – сказал я, вставая. – Иди в палату, отдохни. Таблетки выпей.

Мысли об Оле вспыхнули во мне, словно на угли плеснули бензина. Если Илья хотел добиться синхронности наших страданий, ему это удалось. Злоба сковала моё горло, как пачка мятных леденцов.

Илья схватил меня за руку:

– Я же отомстить ей хотел, – глаза его сверкали, как у кота.

 – Хотел отодрать какую-нибудь шлюху и всё Ирке рассказать. Во всех подробностях. Чтобы она прочувствовала! А не смог. Кураж пропал.

Я пожал плечами и хотел высвободить руку, но он вцепился сильнее:

– Может, я люблю её? – бормотал он, но другая мысль отсвечивала в его помутнённых глазах: – Не-ет! Надо мстить. Не хочется, а надо. Это как лекарство. Это незаконченное дело… Как это называется? Гешефт?

– Гештальт.

– Вот.

Гештальт незакрытый. Надо закрывать.

Мысль Ильи лихорадочно взлетала вверх. Слёзы сохли на щеках.

– Слышь, а давай прокатимся, – предложил он. – Тут недалеко заведение есть, спа-салон. Там девки нормальные, ручаюсь. Никаких шалав. Здоровые все. Первый сорт. Я плачу. Клин клином вышибают. Поехали!

Я грубо высвободил руку, оттолкнул его, и он рухнул так, будто только моя рука была его опорой.

– Тебе надо, ты и давай, – сказал я грубо.

Илья снова сидел сутулый, как и десять минут назад.

Спина его вздувалась. Он мелко хныкал.

Обычный кусок мяса. Тупая безмозглая скотина. Так бы сказал Мец.

* * *

В самом конце пятничного сеанса Танцырев сказал:

– Вы сегодня рассеяны. О чём вы думаете?

– О прошлом.

Полчаса до этого мы обсуждали моих старых друзей, Олю, а через неё – неудачи в сексе, которые Танцырев препарировал легко и безжалостно.

– Расскажите о прошлом, – услышал я голос за спиной.