Блабериды-2

Поскольку говорил я преимущественно с мухой в плафоне, голос Танцырева казался нейтральным – не голос, а вибрации черепа.

– Я думаю не о своём прошлом, – ответил я. – Я ведь рассказывал вам про свою статью о Филино и комбинате «Заря»? Я не понимаю, почему эта тема меня не отпускает.

– Вы думаете об этом постоянно?

– Я бы хотел забыть. Но меня возвращают к ней. Если я пытаюсь забыть, происходит какая-нибудь ерунда. Около Филино произошло что-то нехорошее, но очень давно и…

Я замолчал.

– О чём вы подумали?

– Об отце, наверное. Он умер в мае, и май с тех пор казался мне ужасным месяцем – чёрной дырой календаря. Первого мая у меня упадок сил: погода хорошая, выходной, шашлыки, а настроение могильное.

– А что, по-вашему, могло произойти около Филино? Любые предположения.

– Не знаю. Там внизу шахты, и могло случиться что угодно…

– Продолжайте. Вы что-то вспомнили?

– Мне как-то приснился кошмар… В нём были коридоры – и всё отравлено. И в том сне мы искали какую-то дверь, где должен быть… не знаю… клад, что ли.

Что-то очень ценное. Но когда были уже близко, я понял, что мы ищем могилы. Мы дошли до камеры, отперли, и там сидел человек… Не человек, а мумия в ожогах и в бинтах… Он должен был умереть, но у него не получилось… Он очень долго просидел, может быть, тысячи лет.

– Кто это был?

– Я не узнал. На лице был грим, как в кино. Лицо пришельца. Он очень устал… И всё в нём было выжжено изнутри… Чёрное мясо. Он обернулся ко мне и сказал: «Надо взять открывашку».

– Открывашку? Что это значит?

– Обычную открывашку для бутылок. Когда он это говорил, казалось, мы давно знакомы и собираемся на пикник, что ли. И говорил он как бы изнутри этой мумии.

– Как вы объяснили этот сон?

– Да никак. В тот момент я ещё был убеждён, что «Заря» – это хранилище радиоактивных отходов, и мне часто подобная хрень снилась. Сожжённые тела, лабиринты, бункеры. Оля говорит, я слишком мнительный. Так и есть, в общем.

– Тогда вы были убеждены насчёт «Зари». А сейчас?

– Сейчас я просто не знаю.

Время сеанса подошло к концу. Я сел на кушетку, чувствуя головокружение.

– Устали? – спросил Танцырев, закрывая блокнот, который держал на столе во время наших бесед. Его работу иногда выдавал скрип авторучки.

– Да. Почему-то эти разговоры ужасно выматывают. Если честно, я не чувствую облегчения.

– Вы чувствуете сопротивление. Это нормально.