Наполеонада, или Сто дней

Молодой ординатор заканчивал свой обычный утренний обход. – Ну, Антон Федорович, как у нас дела? – любезно спросил его встреченный в коридоре начальник, старший врач Голыбин. – Все хорошо, Дмитрий Иванович, – с улыбкою отвечал доктор Чечот. – Небольшой только беспорядок. Не беспорядок даже, так, случай: один из наших Наполеонов неизвестно как на Вандомскую колонну взобрался. Вандомской колонной именовалась в палате высокая круглая печь. Взобраться туда, действительно, было мудрено, и оставалось только удивляться той ловкости, которую нужно было проявить больному, чтобы оказаться наверху.

Впрочем, на такие случаи в больнице имелись свои меры. К примеру, для того, чтобы снять с дерева взобравшегося туда больного, приносили лестницу. Никто на нее не лез, а ставили ее, упирая в ветку дерева, на котором сидел больной. Затем березовой метлой тыкали его в мягкие части, и больной, будучи должен разжать руки, чтобы за что-нибудь схватиться, падал, хватался за эту лестницу и по ней сползал вниз. Кроме того, в распоряжении санитаров находились волосяной матрац, пожарный брезент, который растягивали, чтобы поймать падающих с большой высоты, и еще масса всяких таких вещей, включая пожарный насос. Он и спас положение сегодня утром. Едва увидав насос, его императорское величество, до того не поддававшийся ни на какие уговоры, немедленно изменил тактику и, заметив только: «Когда неприятель делает ошибку, не следует ему мешать, это невежливо», сполз по лестнице. Величественно проигнорировав подстеленный для пущей безопасности матрац, он проследовал за санитарами на Св. Елену. Св. Еленой назывался карцер. А холодная ванна со льдом, в которую больных насильственно окунали для успокоения и укрепления нервов, называлась по распоряжению доктора Чечота Березиной. – Любезный мой Дмитрий Федорович, – выговаривал молодому ординатору Голыбин, – да неужели вы думаете, что ваши команды на французском языке кто-то будет понимать? Вы не представляете себе меры их невежества! Ну, вообразите: появился у нас однажды какой-то настоящий татарский князь Урурбуй. Ведь у него mania grandiosa, он воображает себя человеком, которого отродясь и не было. Выдумают себе какого-нибудь Урурбуя, наденут себе на голову кастрюлю с ручкой и ходят. А вы еще для них французские распоряжения пишете. С этим Урурбуем, я помню, мы долго возились. Эх, Антон Федорович, молоды вы еще, оттого и глупостям новомодным привержены. Не в гуманности дело, а в чистоте. Сумасшествие лечится чистотой и холодной водичкой.