Наполеонада, или Сто дней

Отбиваясь от карцера, тот говорил Чечоту: – Я же не Малюта Скуратов, я в сто раз страшнее его буду! Я пристав 4-го участка коломенской части капитан Скуратов-Бельский! – Как? – переспросил Чечот. – На третий этаж не ходите.

* * *

Надежды доктора Чечота на то, что неприятность, которой начался этот мрачный зимний день, окажется последней, не оправдались. Наполеон, забравшийся утром на Вандомскую колонну, сбежал.

* * *

Покинув пределы больницы, его императорское величество сперва просто ходил по городу. Он не очень понимал, где находится, но шел, твердо зная, что двигаться вперед необходимо.

Будучи одет в больничный халат, под которым было одно белье, в старые свои ботинки, лишенные по больничным правилам шнурков, он мгновенно иззяб, и только движение спасало его, хотя принято считать, что сумасшедшие превосходно переносят лишения. Сначала император пытался войти в Зимний Дворец, но его туда не впустили, и он пошел дальше по набережной. Здесь дул, раздирая полы его халата, страшный северо-восточный ветер. Император все шел, шел вперед, удерживая руками свою серую больничную шапочку, и увидел вдруг издалека французский флаг. Поняв, что здание с флагом есть ни что иное, как собственное его посольство, его величество обрадовался и вошел. – Кто вы? – спросили его в посольстве. В огромном холле горел в камине целый костер дров. – Родина, – произнес император по-французски, – ма патри! Французский государя императора был не таким дубовым, как у остальных Наполеонов в палате. Он худо-бедно выучил французский в гимназии и изъясняться мог.  – Патри, – бормотал он, – ма вилль наталь! Же сюи призоньер рюс! Мгновенное озарение снизошло на него. «И впрямь, – сообразил его величество, – коли город, в котором я нахожусь, есть Петербург, следовательно, я в плену? О, Россия, варварская страна!» На это встретивший его произнес длинную, но непонятную фразу, и государь добавил: – Я Наполеон, император французов. Слова его произвели должное впечатление. К императору, стоявшему, заложив руку за отворот халата, спустился человек. Человек этот, все движения которого выдавали душевный трепет, обернулся к другому человеку, только что сбежавшему по лестнице и рассматривавшему императора с невозмутимостью. Этим вторым человеком был французский посол, герцог Монтебелло. Здесь стоит заметить, что невозмутимость его означала готовность к неприятностям. Сам посол по своей воле никогда не стал бы лезть в нечто подобное. Любое такое дело имеет сложную политическую окраску.