Пока цветет сирень

Я как ни спрошу, а она одну бровь поднимет и надменно ответит: «Ты, Аня, куда идёшь, петь? Вот и иди! А свой нос не в свои дела не суй!» – и уходила в комнату, красуясь зловредной причёской.

Она заметно похорошела за несколько лет, да и была единственной блондинкой в нашей семье. Ей все говорили: «Маш, тебе бы с такой внешностью актрисой быть!», но она презрительно фыркнет только и скажет: «Нечего дурью голову забивать! Надо серьёзным делом заниматься, а не юбкой крутить!» И с этими словами всё в мою сторону косилась.

Но я на её «язвы» не обращала внимания, уж я-то знала, что лучше искусства нет ничего. Она, конечно, признавала, что я пою хорошо, но характер есть характер. И потому мне очень не хватало Кати, нашей Кати, которая уже стала мамой. С ней мы всегда могли поговорить по душам. И не знаю, почему так сложилось. То ли от того, что мы обе неродные дети были в этой семье, то ли ещё от чего.

А я Машиного ухажёра так и прозвала – «кавалер». Всё ходила её задирала, когда она особо вредничала:

– Ну что, поди, опять твой кавалер придёт серенады петь? – затем щипала её за руки и убегала.

Она ух как злилась, крича мне вслед:

– Ну погоди, Нюрка! Я тебя ещё догоню! Ох, не порадуешься!

А я ей, забираясь в сколоченный Сашкой шалаш на яблоне:

– Злыдня-злыдня! Тебе курица не достанется!

В этом году я стала часто готовить. Маме было очень тяжело, и мы с Машей распределили хозяйство на двоих. Она стирает, я готовлю, она убирает, я глажу, и так каждый день. Мать с отцом приучили нас к порядку.

А по воскресеньям Катя с Толиком приезжали, да с маленьким, грудным Федей.

И вот как-то Маша мне говорит:

– Аня, сходи в керосиновую лавку, света совсем нет.

И я иду. Таракановка ещё холодная, весна в этом году выдалась поздняя, воздух дарит то запах воды, то дым из чьей-то печи. И так тебя разморит от яркого солнца после долгой зимы, что думаешь: «Вот тут бы прямо и заснула, посреди улицы». Время послеобеденное, на улицах мало кого встретить можно. Только если мальчишки-сорванцы какие играют в откуда-то раздобытый мяч.

Захожу я в керосиновую лавку, а там один и тот же продавец, уж лет 20 здесь работает, старенький, сухонький Тимофей Матвеевич. Он уже плохо слышит, потому я заходила и громогласно заявляла: «Дядя Тим, мне керосину!»

И он знал уже, сколько кому этого керосину надо. Мне он всегда был рад, говорил: «Ааа, егоза пришла! Как живёшь, егоза?», затем отдавал мне керосин в склянке и, не дождавшись моего ответа, уходил к себе в подполье.