Первое отражение. Повесть, рассказы, киноновелла

В открытую смотреть нельзя – тогда то высокое, взрослое, что по кухне мечется, погруженное в отсутствие времени, разъяренно зашипит: «Ты хоть ешь!» И я искоса поглядываю, пережевывая и глотая, на ее мирно сложенные на коленках ручки, на сведенные вместе худые ножки.

Я и сама была тогда такой – эфемерной и беззащитной, но у сестры было что-то еще, что-то особенное, какая-то внутренняя оголенность. Это я понимала, чувствовала. Но почему она не могла прекратить? Почему провоцировала постоянные склоки? Неужели так трудно было перестать? Мне тоже не хотелось есть, но я же ела! Я злилась и ревновала – даже к грубости! – сначала, конечно, радовалась про себя (не меня же ругали), а потом вся сжималась от негодования.

Опять она!..

Ее трясли за плечи. Поворачивалась, не узнавая, удивленная.

– Мамочка, лесок! – проговаривала она, указывая на узорчатое от инея стекло и будто что-то припоминая. – Откуда там – лесок?

– Собирайся! Ну же! Сколько можно, мы опять опоздаем! – это «собирайся» звучало как набат, как мольба, – вернись, дитя, вернись.

– Мамочка, мы пойдем туда? – тогда она еще называла мать «мамочкой». Потом была только «мама», потому что за «мамочку» били больнее.

– Пойдем, пойдем, – тогда с ней еще соглашались, еще питали надежды. – Покушай и пойдем.

Сестра скашивала на меня две щелочки – дурацкая привычка щуриться в предвкушении, – улыбалась краешками губ. Тянулась к чайнику с заваркой, я хорошо помню, делала несколько глотков из носика, еле справляясь с его тяжестью, протыкала мизинцем кусок белого хлеба – играла, играла, всегда играла!

– Что за дети, – смеялся отец.

Но смех его, глухо не поддержанный матерью, затухал, не раскрывшись. Отец нес вину – его прабабка, говорили, была полоумная. Это я потом узнала, всё потом. Но не верила никогда, что папка был причиной…

Одевали ее. Мать доходила до белого каления… Я, младшая, быстро научилась, справлялась сама. Сестра одеваться никак не хотела. Безвольно и грустно опустив голову, она только препятствовала всем попыткам справиться со своими неповоротливыми конечностями.

Она любила оставаться дома, в уголке, где разговаривала с собой, со мной и еще с кем-то. У нее особо не было игрушек – подарки плавно перетекали в мои руки. Ей нравился только пластмассовый старый конструктор. Расставляя кубики, пирамидки то так, то сяк, она обращалась к каждой новой последовательности предметов, как к невиданному существу. Таких существ было много вокруг нее.