Путешествие по апельсиновой роще

Но хотя как будто все расставлено

по местам, как следует, точь-в-точь,

той душе, что знанием отравлена,

вековой тоски не превозмочь.

И болит в преддверии кромешности,

ощущая смертоносный яд.

Ну а вещи под покровом внешности

глухоту беспамятства таят.

Михаилу Зиву

Солнце будет жечь дотла,

так, что некуда деваться.

Господи, твои дела,

страшно с ними расставаться.

Разорвешь палящий круг,

и пойдешь кружиться снова

в танце черно-белых мук

на другом краю живого.

Где ни той, ни этих нет,

тени их теней разбиты.

Только призраки планет

чертят синие орбиты.

«Мы живем в муравьиной общине…»

Мы живем в муравьиной общине,

каждый каждому – брат или сын.

И царит в молчаливой гордыне

надо всеми закон-властелин.

Роем мы подземелья и ходы,

а над нами не светят огни,

и ужасное бремя свободы

безысходности нашей сродни.

Но люблю я ненужное дело,

что вершится столетья подряд,

и несу свое грешное тело,

а огни надо мной – не горят.

«Белым-бело, как на том свете…»

Белым-бело, как на том свете,

и, разорвав молчанья круг,

разносится по всей планете

дрожащих веток перестук.

Я – господин моей тревоги,

я – царь великой нищеты,

и мне кивают вдоль дороги

крест-накрест черные кусты.

А город медленно кренится,

ломая собственный скелет.

А ночью прошлое мне снится,

и жалко вычеркнутых лет.

Мысль

Приходит в сумерки и к мозгу припадает,

и цедит жизнь мою, губами шевеля.

В кромешном хаосе она возобладает,

над всем возвысится, как маковка Кремля.

Куда деваться мне от мысли-кровососки,

с вампирской точностью являющейся в срок,

когда в изысканном своем, бесстрастном лоске,

она, незваная, ступает на порог?

Пускай поет петух, ночной туман рассеяв,

абстрактной истиной окутанную тьму:

от крови праведников, жертв и фарисеев

во веки вечные нет прока никому.

«Революции голос картавый…»

Революции голос картавый

прошептал, что покой – это бред.

И заполз в наши легкие ржавый,

наркотический дым сигарет.

И повсюду охотничьей дичью

мертвецов запестрели тела,

потому что грозит обезличье

и застывшая твердь тяжела.

И сочилась с огарка на скатерть

капля воска – в столетие раз,

и косилась в тоске богоматерь

закопченными пятнами глаз.