Метроном вечности. Роман

Или это была реальность, слившаяся со сном, после которой осталось ощущение неземного блаженства. Мишка прижимался к упругой груди Гюзели, целовал ее в губы, пахнущие полынью и пил кумыс, льющийся через край из золотого сосуда. Позвякивали бубенчики на конской уздечке и чёрные девичьи косички превращались в шёлковые тугие пряди… Блаженство…

– Эй, соколик, счастье своё проспишь, вставай! – услышал Мишка звонкий женский голос. Вскочил. К полустанку пыхтя подъезжает паровоз. Настоящий, железный с красной звездой.

– Паровоз? Быть не может, – Михаил потер глаза.

 – Сказали же через неделю…

– Так неделя и прошла, – Гюзель рассмеялась, бросила ему расшитый бисером кисет. – На память обо мне. Прощай!

– Неделя? Неделя…

Мишка запрыгнул на подножку. Ему не верилось в реальность счастья, свалившегося так нежданно. Гюзель довольно долго скакала рядом с поездом, что-то выкрикивая на своём языке, а Мишка с остервенением махал ей. Было в этом движении что-то неестественное, фальшивое, словно он пытался отмахнуться ото всего, что было на этом полустанке, в этом маленьком домике, где они с юной наездницей провели неделю…

– Скачи уже домой, – заорал Мишка что есть сил.

Гюзель его услышала, натянула поводья. Белый конь остановился, а паровоз помчался вперёд. И вот уже нет девушки на лошади, нет прошлого, а есть счастливое будущее, в которое едет Михаил Рассольцев…

– Миша, родной, живой, – мама залилась слезами. – Счастье-то какое…

– Так, что же ты плачешь? – обняв её, спросил он.

– От радости, сынок…

– Здравствуй, сын, – отец постарел, но рукопожатие его осталось таким же крепким.

Он не любил сантиментов, Миша это помнил, но не сдержался, обнял отца.

– Спасибо тебе, батя. Я выжил благодаря твоей уверенности.

– Ты выжил, потому что ты – Кромм. В нашем роду никогда не было слюнтяев только борцы и победители. Предки наши приехали в Россию ещё при Петре Первом, обосновались в Москве. Революцию 1917 года приняли, не сбежали, не струсили, выжили… Война наш род не истребила.

Потрепала слегка, – вздохнул. – Прости, сынок, что мне пришлось предателем стать, фамилию и имя сменить, от корней отказаться. Но, я не мог поступить иначе. Я вас с матерью уберечь пытался… Ты, правда, Мишка, сам на свою голову беду накликал, биографию себе подпортил любовными похождениями, но сделанного не воротишь.

– Батя, прошу тебя, не начинай. Кто же знал, что так всё обернётся, что из-за любви я изгнанником стану.

– Бог знал, – проговорил отец негромко.