Метроном вечности. Роман

Тело стало ватным, еще миг и он рухнет на землю, разобьет голову о шпалы.

– Нет, нет, нет… Убирайся прочь… Сгинь, Айка, сгинь… – мысленно приказывает он. Но Айка не исчезает. Она смеется, спрашивает:

– Нравлюсь?

Он мотает головой и понимает, что это вовсе не Айка. Холодный пот прозрения выступает на лбу.

– Господи, слава Тебе, – шепчет Мишка, хоть никогда в Бога не верил.

– Нравлюсь? – ещё раз спрашивает наездница.

Он кивает. Девушка красива той особой красотой азиаток, перед которой невозможно устоять.

– Не смей смотреть на неё, – приказывает себе Мишка, но не может отвести глаз от незнакомки.

– Садись сзади, – приказывает она. – Я довезу тебя до следующей станции. Не бойся. Прыгай.

– Нет, – сказал он резко. – Нет. Хватит с меня испытаний. Знаю я ваши азиатские фокусы. Ты меня в кишлак привезёшь, а там родственники твои меня с кинжалами да нагайками встретят.

– О-о-о, да ты из заключённых! – воскликнула она, натягивая поводья. Конь взвился на дыбы. – Ты беглый что ли?

– Нет.

– Покажи, – потребовала она.

– Ты кто такая, чтобы я тебе свои документы показывал? – рассердился он.

– Я Гюзель, – пропела она, хлестнула коня и умчалась прочь.

Мишка с грустью посмотрел на облачко пыли, поплывшее следом. До горизонта безлюдная степь. Сколько идти до ближайшего жилья не ясно. Но идти нужно. Вперед, Михаэль…

Гюзель поджидала его на соседнем полустанке. Сидела на скамейке возле дома с одним окном и длинной, выдвинутой вперёд крышей.

– Садись, – приказала она. – Давай свои документы.

Мишка повиновался. Она прочла его справку, улыбнулась.

– Куда идёшь, Михаил Андреевич?

– Домой, в Москву.

– В Москву далеко… А вот до соседней станции подвезти могу.

– Не нужно…

– Тогда иди в дом. Там пусто. Спи, а я покараулю. Да не бойся ты, я не кусаюсь. Иди, иди, – подтолкнула его к двери. – Я там одеяло постелила, чтобы тебе мягче было. Отвык, небось ото всего домашнего? Кумыс на столе и лепёшки, кушай.

Мишка отказываться не стал, схватил тёплую лепёшку. Гюзель рассмеялась и убежала. Мишка видел, как она вскочила в седло и исчезла за горизонтом. Обрадовался. Доел лепешку, улёгся на кровать. Стёганое лоскутное одеяло пахло чем-то родным. Он уткнулся в него лицом и заснул безмятежным сном. Впервые за долгие годы заключения он увидел сон да такой фантастический, что его можно было принять за реальность.