Московские джунгли

Милан, но она даже не думает о том, чтобы посетить величайший собор. Зато она уверена в себе и в своей карьере и пользуется спросом, потому что обладает не только уникально тонким телом, уникальным обменом веществ, позволяющим ей сохранять худобу без анорексии и наркотиков, не только оригинальной, запоминающейся красотой, но еще и не делает тех глупостей, на которые способны другие модели. Она патологически ответственная и серьезная, она копит деньги и полезные знакомства, она намерена по окончании карьеры создать собственное модельное агентство.

…Катя, оплывшая от тяжелой беременности, с проседью в коротко стриженных волосах, лежит на каталке в больничном коридоре, к левой руке ее тянется трубочка капельницы, а правой она из последних сил сжимает руку мужа и улыбается ему с такой сияющей любовью, что кажется – эта любовь смывает и следы возраста, и уже подступившую боль. На висках и на переносице у нее высыпали капельки пота, муж вытер их своим платком, поцеловал в кончик носа и смотрит, как ее увозят… Катя пытается приподняться, чтобы еще раз улыбнуться ему.

Чтобы его, волнующегося, поддержать: все будет в порядке, им обещали, что все будет в порядке, современная медицина даст ей возможность стать матерью здорового мальчика, все будет хорошо, уже через несколько часов они снова будут вместе, втроем! А Лиля видит, как парит над каталкой, над горой высящимся животом Кати – длинное, серое, длиннопалое, белоглазое, с пастью пиявки, страшное, страшное, страшное… Касается то ее груди, то живота, словно пытаясь выбрать жертву: женщину или дитя? Женщину или дитя?

Вкус мороженого показался невыносимым, будто гнилое мясо, Лиля еле успела добежать до туалета, и ее вырвало.

И в этот миг она вспомнила…

То, что регулярно вспоминала – и снова забывала.

То, что не должна была помнить, потому что дети не помнят происходящее с ними до двух лет!

Она вспомнила странный темный дом с круглыми стенами, и вокруг все мех и мех, мех и мех, и под ней – мех, и в середине дома горит огонь, и уходит дым в дыру в крыше дома, а все равно в доме тепло, и было бы хорошо и уютно, если бы не кричала так громко женщина:

– Не делай! Умоляю тебя, не делай этого!

А мужчина молча скреб костяным ножом окровавленную шкуру.

Нож, кровь, шкура – не страшно, потому что привычно.