Покидая тысячелетие. Книга первая

Сколько ненависти пробуждалось в голосах жён, когда я беседовал с их мужьями на тему одиночества, в которой только и может родиться мысль!

Дети – потом. Но какими они будут!

– Ты опять в столовой уснул? Вымой харицу, соус запёкся! – Заботливо заметил Барабаш, когда я сел за «Любаву» и сдвинул каретку. – Оставил бы ты, Виктор Борисович, всякую херню и занимался бы только работой.

– А зачем тогда редакция? Чем народ будет заниматься? – буркнул я, вставляя бумагу в машинку.

– Вообще-то, ты прав. Но вид у тебя бледный, борец за свободу.

Тебе на приём к докторам записаться надо…

Кстати, зачем рабам свобода, от кого их надо защищать, если они рождены пресмыкаться? Какое стремление к свободе, знаниям и культуре я видел за свою жизнь? А те, кого я видел, показывали пример только того, как не должен жить человек. Вся их жизнь со всем бытом и бытием – такой пример. Всё честное и справедливое, умное и возвышенное – их враг, ибо недоступно пониманию. Имея столько времени и пространства, так бездарно тратить жизнь, продолжая размножаться?

«А любовь к ближнему? – раздался из темноты голос доктора.

 – Гуманизм? Оставьте назойливые мысли, молодой человек. Они не для хирургии. Как рана?».

– Вот-вот, ты лучше здесь вздремни, а я дверь закрою и никого не буду впускать, – сочувственно сказал Барабаш, отдаляясь вместе со своим столом в какой-то ватный и вязкий туман за окном кабинета, пока не исчез совершенно.

Из этого же тумана появился улыбающийся доктор, который делал мне операцию. «Что важно для хирургии? Покой! А если мысли, как мухи роятся, книжку почитайте», – посоветовал он.

И тут же на тумбочке появились «Золотой телёнок» и «Двенадцать стульев». «Выздоравливать надо в два раза веселее и бодрее, чем в нормальной жизни!» – Подмигнул мне доктор…

Поставив мотоцикл у крайней избы, я осматривал брошенную деревню, которая примыкала к протоке Аргуни, где был небольшой остров. Мне говорили, что таких деревень в тайге много. Заселяли их три с лишним века тому назад, и выселялись оттуда столько же.

Заезжал я сюда редко, пытаясь всё дальше и дальше углубиться в тайгу, до последней деревни.

В глухой тайге, в долинах рек и берегов озёр, из зарослей кустарников, травы и бурьяна, смотрели пустые глазницы старинных казачьих изб, кое-где белели только остовы печей, иногда ветер скрипел дверями и калитками. И всё время казалось, что кто-то наблюдает за мной из этих домов или из-за деревьев.

Предки этих людей пришли сюда в середине 17 века.