Весенних фресок многоцветье (сборник)

Такой фасон мне хорошо знаком, я видела его на бабушкиных платьях.

– Удачный портрет…

– Здесь фотография, которую сестра сделала прямо перед войной. Мастерская находилась недалеко от нашего дома. Вся улица туда бегала. И фотограф был из местных, настоящий мастер, можно сказать, художник, – отзывается старик, приседая на корточки и стирая пыль с выпуклых боковин цветника.

– Всегда стараюсь высаживать цветы в середине мая, – неожиданно говорит он. – В это время рассада уже способна хорошо укорениться.

К сожалению, в силу различных причин некоторые кустики иногда гибнут, пропадают. Но уж те, что приживутся, обильно цветут до самых заморозков.

Я не отхожу от мраморной плиты. На втором портрете изображён мужчина средних лет. Сразу понимаю, что он – близкий родственник покойной Анны Ивановны. Тип лица тот же самый, но все характерные черты выражены ярче, рельефнее. Крутой лоб изрезан продольными морщинами, подбородок шире и тяжелее, брови гуще. Строгий костюм и тугой галстук родом из восьмидесятых.

– Это ваш брат? – интересуюсь я и вопросительно смотрю на старика.

Он медлит с ответом. В его облике, будто в покрытом патиной зеркале, одновременно отражаются лица мужчины и девушки с надгробной плиты. Да, старик очень похож на них обоих, особенно на мужчину. Вчитываюсь в надпись под портретом:

«Пахомов Анатолий Иванович. Родился 17.03.1936». Дата смерти отсутствует.

– Никак не соображу, в чём дело.

– Да что же здесь соображать? – удивляется мой собеседник.

 – В прошлом году я заказывал памятник для сестры и вдруг задумался о себе. Людей моего возраста часто беспокоят мысли о смерти. Вот думал я, думал и решил изготовить каменную плиту сразу на двоих. Для сестры и для себя. Так сказать, заранее, про запас. Теперь вам всё ясно? Анатолий Иванович, тот, что на памятнике, – это я и есть. Только фотографию для портрета взяли старую. На ней мне около пятидесяти.

Я растерянно улыбаюсь. Теперь мне и в самом деле всё ясно.

Мы с Анатолием Ивановичем сидим на чугунной скамье и разговариваем обо всём на свете: размышляем, философствуем, вспоминаем.

– Вы правда считаете, что нет ничего предосудительного в том, чтобы загодя приготовить себе могильное надгробие? – вопрошает старик, глядя на меня своими чрезвычайно светлыми, будто линялыми глазами. – Многие думают, что всё это как-то не по-человечески, не по-христиански…

Неопределённо пожимаю плечами.