Сиреневый бульвар. Московский роман

Если социализм предложил свою мораль вместо христианской, то капитализм в сравнении с ним абсолютно аморален. Все общечеловеческие ценности теряются в погоне за прибылью, капитал остается верен себе. Всеми средствами человеку внушается, что главное в жизни – иметь. Обществу потребителей просто не досуг до совести и души.

Гуманизма и демократии в природе не существует. И тому много подтверждений. Самые передовые и богатые страны руководствуются только своими интересами под самыми благовидными предлогами.

Социализм привлекает народы, почему же он тогда развалился.

Манипуляция с людьми современными методами промывки мозгов. Технология, разработанная передовыми лабораториями. Все в интересах транснациональных монополий. Сферы влияния, рынки сбыта, сырье. Где же человек, его судьба? Кого она волнует? Может только литературу и писателя.

Послышался стук в дверь моего кабинета.

– Владимир Петрович, вы все пишете о вселенской любви? Как можно философствовать, когда у нас горе.

Вера явно была не в себе.

– Оставь меня в покое. Я готовлю доклад в комиссию. Что ты терзаешь меня каждый день?

У меня пропало желание выходить из кабинета, пересижу бурю здесь.

– Не могу я слушать о покое. Моя дочь…

В такую минуту оставить женщину одну нельзя. Опять истерика. Как же ее успокоить.

– Она и моя дочь. Ты забыла об этом?

Вера села в свое любимое кресло, его никто никогда не занимал. На столике, как всегда, тетрадки из школы. Видимо, она только что их проверяла и не успела даже снять очки.

Вера давно уже плохо видела, как она поясняла, глаза на работе оставила. На лице ничего, кроме усталости, и той неистребимой тревоги в глазах, говорившей о многом: и возрасте, болячках, тревоге о самом дорогом человеке.

– Если бы ты был готов лететь в Новую Зеландию, – в голосе ясно проступило разочарование.

Вера посмотрела на портрет дочери. Хотел съязвить, скоро будешь молиться и лобызать изображение дочери. Это было бы жестоко.

– Легко сказать, – после этого хотел привести какие-то доводы, и вдруг резко отрывисто резануло слух.

– Петя летит, – сказала она, словно метила стрелой в меня.

– В связи с чем, разве это его дочь?

И что-то нехорошее, какое-то гнетущее предчувствие предстало тенью прошлого. Какие-то прежние смутные догадки цепью окружили неумолимостью неизбежных выводов.

– Ты догадался, – ее упавший голос был более чем красноречивее сказанного. В нем читалось: «Ты вынудил меня сказать это. Видит Бог, я не хотела».