Сиреневый бульвар. Московский роман

– Ты сума сошла, о чем ты? Я думать не думал.

Тень росла угрожающе, накинув на мое сознание свое безмерное одеяние, сотканное из самой грубой и колючей ткани воспоминаний. Она словно предвестница чего-то губительного.

– Ты обманула меня и лгала столько лет? И твоя мама это знала? Вот почему у нее с Петром была такая любовь.

Я отчетливо представил тот день, когда мы привезли Лизоньку из роддома. Только переступили порог, Петр тут как тут, словно стоял за углом дома и ждал. Весь увешан сумками, игрушками, с цветами.

Красный, глаза блестят, счастливый безмерно. Даже Анна Николаевна сурово отдернула его.

– Это, по крайней мере, неучтиво и бестактно. Похоже, у тебя радости больше, чем у нас.

Лизонька, вся в рюшках, спала. Она была удивительно спокойным ребенком.

– Сущий ангел, – сказала теща, выпроводив всех из детской. Пусть Вера с ней управляется.

Стол был накрыт заранее. Анна Николаевна неторопливо доставала закуски из холодильника. Петр водрузил посередине выпивку.

После первой вдруг тихо заплакал. Я удивился тому. И теща странно себя повела.

– Если сейчас не успокоишься, я тебе таких пощечин надаю и выставлю за дверь и больше здесь не появишься. Тоже мне монархист, бери пример с белых офицеров, которых ты так уважаешь. Имейте мужество и выдержку, – урезонивала она.

Тогда я ничего понять не смог, никакого сомнения во мне не зародилось.

Так я верил любимой женщине.

– Ты решила убить меня, отнять все, что у меня есть…

Похоже, повторяю поведение Веры.

Неужели опущусь до истерики. Слезы все происходящее превратят в фарс.

– Скажи, что не правда. Не верю, ни за что… Петьке об этом ни слова. Пусть останется, как было. Я полечу в Новую Зеландию хоть завтра.

Я стоял посередине гостиной, и все плыло перед глазами. Люстра, мебель, вазы, все слилось в радужный комок света. Наверное, давление, надо выпить лекарство. Я смотрел на женщину, которая была рядом со мной четверть века. И не узнавал ее, это был другой человек: далекий, чужой.

– Владимир Петрович, вы явно переигрываете.

Голос обреченной. Может, она уже пожалела, о том, что сказала. Есть ли в этой ситуации обратный ход.

– Милый, ты же не на подмостках МХАТа.

Хочет казаться спокойной. Она сделала первый решающий шаг и говорит себе, что надо идти дальше. Убеждает себя, что по-другому нельзя.

– Не надо шекспировских страстей. Ты все прекрасно знал, просто делал вид, другого тебе не дано.