Колесо обозрения. Рассказы

Получится? – И отошел подальше, чтобы лучше видеть, прикрыв глаза ладонью, как от солнца, хотя кругом давно и плотно уже расползлись кирпичные потёмки, тусклый желтый свет проклевывался только из-за окон.

– Получится! А то. Я быстро, – откликнулся Вася, улыбаясь во весь рот, и взялся ворочать непослушным фанерным листом.

– Ты знаешь, на кого походишь? На драного котяру.

– На кого?

– Это. На котейку. Котик, котик, обормотик, ты зачем написал в ботик? Котик тихо прошипел: очень писать я хотел! Тра-та-та-та-та-та-та… У мамы у моей, кота тоже Васькой зовут.

Такой же шлёндра, как и ты. Неделями колобродит где-то, а потом наблудится, припрется и послушный такой, ободранный, ласковый, грязный.

– У тебя что, есть мама?

– Ну. Это. Я ее мамой зову, а так-то она мачеха. Девяносто два года ей. Но ничего, крепкая такая, сама себя обслуживает, и меня еще воспитывает. Ха! Я даже это, иногда ее боюсь, вдруг заругается.

– Прикольно.

– Ничего не прикольно. Это самое. Вот вдруг помрет, а как же дальше? Вообще не представляю, как без нее жить.

Это. Жила бы дальше, вот и хорошо. И не болела бы, – бубнил себе под нос Пресноголовцев, отлично понимая, что этих слезливых слов Василий не разберет. Говорил это только себе, и не хотел, чтоб кто-то это слышал.

– Чо?

– Ни чо! Слезай уже, помогайло. Нормально всё. Я тебе тут это, – торжественно махнул Пресный облупленной с боков солдатской фляжкой. – Кто охотку моет водкой, тот не трет ее вехоткой! Будешь?

– Вехотка, это что? – улыбнулся Вася, спрыгнув на землю.

– Что, что. Это самое. Чем люди моются? Мочалка это!

– Откуда ты столько частушек знаешь?

– Лет через пятьдесят и ты узнаешь, сыночка. Пойдем.

Они еще долго канителились у входа, запирая тяжелые стеклянные двери, тонированные серой пылью. А сверху, с края козырька, за тонким юношей и полнотелым дедом осторожно наблюдало какое-то плешивое живое существо. Разросшийся хорек? Или похудевший барсук? Может быть, вообще, мутант какой-то, может, просто одичавший серый кот.

Наконец, возня внизу перестала его интересовать, прихрамывая, зверь медленно направился к фанерному окну, принюхался к щелям, бликанул зеркальными глазами, фыркнул, послушал наступившую тишину, и уковылял в густую темень.

– Ну, что? Это самое. Утешимся малёхо, дитя моё? – бойко хохотнул Пресный и смутился. Ему вдруг стало стыдно за неуместное, чужое в их кругу обращение и жутко совестно за собственное корявое благодушие.

– Я не дитя. И не твое.