Осколки памяти. Рассказы

Тогда – что убьют его – не думал, даже верил почему-то, что с винтовкой, а если повезет, то и с новеньким ППШ, он не поддастся никакому немцу, и часто вспоминал того летчика, сжимая кулаки: «Был бы винтарь…»

Но попасть в армию, еще не означало попасть сразу на фронт. Полгода постигал Сережа пехотную науку в запасном полку. В армейском довольствии разочаровался быстро: кормили в «запаске» плохо, а гоняли так, что засыпали в продуваемой насквозь казарме, едва дойдя до нар, порой не помнил, как и сапоги снимал.

Но и на фронт прибыли – опять не означало, что тут же в бой, не будет больше надоевших и бессмысленных, как ему всегда казалось, тактических занятий, нарядов по заготовке дров, отдохнут руки от лопаты, которая снилась по ночам чаще, чем мать родная.

Весь июнь сорок третьего их полк стоял во втором, или даже в третьем эшелоне, солдаты не слышали ни бомбежек, ни обстрелов, а по вечерам было так тихо, что давило на уши, и «старики», словно оглохнув, ковыряли в ушах,

Была еще передовая, «передок», как называли ее некоторые молодые и бойкие.

Сереже это слово сначала нравилось, было в нем что-то лихое, но после слов дяди Васи Овчинникова, его соседа по строю, перестал употреблять.

– Передок бывает у бабы, в крайнем случае – у машины, – сказал тогда дядя Вася,

– А там – передовая линия обороны. Там, сынок, смерть гуляет.

О смерти в их втором стрелковом взводе говорили редко. От греха подальше старались не вспоминать, но если уж и заходил разговор, то только в философском смысле.

И молодые, вроде Сережи, в разговор не встревали, только слушали: как они соотносятся на фронте – судьба и смерть, кому она выпадает, и когда ее, по приметам, ждать. Получалось, что ждешь, а пронесло, не ждешь – тоже пронесло, а то и попало, раз на раз не приходится.

В это утро накормили их хорошо. Опять, конечно, перловкой, густой, словно и не на воде ее варили, а на росе, но дали досыта, и даже добавку повар предлагал.

Сережа, по обыкновению перед завтраком, подошел к батальонному повару, черному, как чугунок, узбеку, которого все звали по-русски, Мишя, с «я» на конце.

– Чего варишь, Мишя? – спросил Сережа, заранее зная и предвкушая и ответ, и интонацию, которая его особенно забавляла.

– Кашю, – с достоинством и даже с гордостью отвечал повар, словно готовил невесть какое редкое и сложное блюдо.

Этот их короткий диалог повторялся каждый день не по одному разу, и Сереже не надоедало спрашивать, и Мише не надоедало отвечать.