Народные песни и пословицы крымчаков

«А это, – говорит, – значит, что орёл взлетел над морем и носится над волнами среди чёрных туч…» Увлёкся мальчишка переводом, а я слушаю и изумляюсь: да ведь это же Максим Горький! Моим-то шестиклассникам невдомёк: они ещё не знакомы с «Песней о Буревестнике». Асхад нам представил не что иное, как вольный перевод сначала с русского на адыгейский, а теперь вот снова с адыгейского на русский. «Широко раскинулись могучие крылья птицы, стремительно взлетает она над волнами, зовя бурю…», – так перед моими учениками впервые встал образ Горьковского Буревестника…

Мамина колыбельная… как много дарит она нам и в детстве, и теперь, когда мы возмужали!.

.

Мамины песни… Они и теперь помогают мне из урока в урок…

Шестиклассники, притихшие, с широко распахнутыми глазами, слушают сказку «Ашик-Кериб», записанную Лермонтовым, очевидно со слов какого-нибудь горца. И как я счастлива сейчас, что могу продемонстрировать песню Ашик-Кериба, записанную мною от мамы! Тогда, в ранней юности, не сразу я поняла, что у меня один из вариантов сказки, пленившей поэта своею красотой, богатством образов, сказки, которую он так и не успел обработать, отредактировать и издать.

Если бы Лермонтов услышал сказку «Ашик-Кериб» в поэтическом варианте, он, безусловно, написал бы её как песню. Поэт, так глубоко любивший и понимавший творчество не только русского народа, но и национальных меньшинств, сделал бы песню Ашик-Кериба бессмертной. Его Казачья колыбельная песня, услышанная им в станице Червлённой, вернулась к гребенским каза?чкам, стала любимой народной песней и распространилась в устном бытовании на север и юг.

Лермонтов и сам был покорён далёкой колыбельной, о которой (как горько нам об этом сейчас читать!) пятнадцатилетним мальчиком написал такие строки: «Когда я был трёх лет, то была песня, от которой я плакал: её не могу теперь вспомнить, но уверен, что если бы услыхал её, она бы произвела прежнее действие. Её певала мне покойная мать».

Сказка-песня состоит из большого количества строф: обращение матери к сыну, Ашика к матери, к возлюбленной, к реке, невесты к «незнакомому» певцу… Я перевела её белыми стихами.

«Гытме, огулум, гытме!

Анен аглетме.

Аглетып-аглетып, каре баглетме…

Ооф, оф-оф!»

(«Не уходи, мой сын, не уходи

Не заставляй мать свою лить слезы,

Не сковывай меня чёрным горем навечно…

Оох, ох-ох!»)

Именно эта песня и была для нас маминой колыбельной. Её мы помним с младенческих лет – я, братья мои и сестры.