Другое. Сборник

Молчит, когда у мозга бьётся крик

и боль торчит из подновлённой раны,

и до расстрела, не его, – лишь миг,

и по-над бездной жгут

свободный стих

и тот горит мучительно и странно…

Узнав о вечных проявленьях страсти,

им изумившись, пишет про любовь,

по-древнему деля её на части,

на то, где «кровь» и где «опять»

и «вновь».

А нет, так, убаюканный елеем,

с трибуны о согласье пробубнит —

не с тем, что заупрямиться посмело,

а с тем, где разум

лихом перекрыт,

где ночь, придя на смену дню, остыла

и, злобой век сумбурный теребя,

с своих подпорок долго не сходила

и кутерьмой грозила,

новый день кляня.

В мечте беспламенной, угодливой,

нечистой

полощатся пространства миражей.

Он, непоэт, раздумывает мглисто,

и, мстя эпохе, всё ж бредёт за ней.

Покажется отменным патриотом,

зайдётся чёрствой песнею иль гимном.

От пустоты всторчит перед киотом,

осанну вознесёт перед крестом

могильным.

Не верит ничему; себе помочь не хочет.

Живёт едой, ворчбой и суетой.

Над вымыслом не плачет, а хохочет,

бесчувствен как ноябрь перед зимой.

Поближе к стойлу подтащив корыто,

жуёт своё, на рифму наступив,

от всех ветров как будто бы укрытый,

забыв, что предал всё и что

пока что жив…

Петля в песках

Укажу себе цель и пойду,

и дойду до пределов своих…

Над чертой окоёма,

у края, где в мареве знойного полудня

плавились гребни

усталых

чешуйчатых дюн,

я слепую удачу настиг —

в силуэтах

цветущих садов неземных.

Где-то там, наверху, я б хотел,

забытью подчиняясь,

узнать про другого себя.

Я горел бы и знал,

как легко

до конца

догореть.

Там надежда меня

под блаженный прохладный уют

зазывала —

опять и опять!

Но взойти мне туда уже было тогда —

не успеть.

В том ничьей не бывает вины,

если скрытой —

не нашею – ложью

украсится явь.

Мне предчувствие горечи

жгло

отлетавшие к зорям

лукавые сны;

я, —

не принявший чьи-то следы

впереди —

за свои, —

оказался неправ.