Моя трудовая книжка. Сборник рассказов

Полчаса давалось на обед. Те, кто входил позже половины восьмого, либо выходил до четырех хотя бы раз в месяц, автоматически попадали в список сотрудников, лишенных месячной премии. Кроме того, после такого «залета» ты становился объектом всяческих моральных «пропесочиваний». Не буду углубляться в эту тему, гениальный Георгий Данелия отлично иллюстрировал всю эту профанацию в фильме «Афоня».

В общем, опаздывать или уходить раньше без специальной бумаги, завизированной начальником цеха, не рекомендовалось.

Но, боже мой, какая же это была мука. Целыми днями, неделями, месяцами, я был вынужден делать абсолютно одни и те же механические действия. Утром я загружал на здоровенный сварочный верстак штук десять уродливых заготовок, состоящих из маленьких и больших железячек, точечно схваченных между собой сборщиками. Брал одну, проваривал все швы на одной стороне, кантовал, проваривал вторую сторону… третью, … еще одну… Ставил «крестик» в блокнотик, чтобы не обманули расчетчики… Брал следующую… Тошнотворная скука! Причем, еще и крайне вредная для здоровья.

Отвратительный был период. День за днем я проваривал скучные стыки на скучных конструкциях, с не менее скучным названием «ростверки». Мне казалось, что окружающая жизнь остановилась, или как минимум, замерла. Никакой динамики, никакой смены декораций. Каждый день одно и то же. При этом, естественно, все процессы внутри меня шли своим чередом.

Я просто физически ощущал, как на фоне этой неменяющейся декорации у меня отрастают волосы и ногти, портится эмаль на зубах, и дым, которым я постоянно дышу, разъедает слизистую оболочку глаз и мои легкие. И самое страшное, я отчетливо осознавал, что у меня, видимо, за абсолютной ненадобностью начинает атрофироваться мозг.

Уже потом, гораздо позже, я узнал, что еще за несколько лет до моего рождения, один ливерпульский музыкант по имени Ринго, сумел сжать все мои вышеописанные переживания в одну короткую, но очень емкую фразу: «А я тут сижу и старюсь».

Время от времени нервы не выдерживали, и я разрешал себе внеочередной перекур. Маска и брезентовые сварочные рукавицы летели на верстак, а и шел в "кондейку" – отгороженный с трех сторон закуток, считавшийся официальной курилкой, где матерые "сварные", добрая половина из которых имела в анамнезе судимости и "сроки", заваривали себе "чефир".