Кувалда и любовь

Я на всякий случай просипел: «Кес ке се?» Дама повернула головку и презрительно меня оглядела: «Говно это, Василий Иваныч». Ни хрена себе, думаю, иностранка.

Кое-как поднялся я, спрашиваю: «А Петя где?» Дама отшвырнула газету: «Какая вам еще Петя! Ах, Петер! Вот он, в отличие от вас, вел себя прилично и сейчас отдыхает заслуженно в соседней комнате». Ох… Напялил я свою водолазку и пошел искать корефана. Лучше бы не ходил. Потому, как пришлось Петю тащить на себе. Он висел на мне, как старый пиджак, и бормотал: «Брось меня… мля… пристрели меня… мля…»

А у подъезда меня с грузом ласково встретили суровые дядьки.

И в черной «Волге» куда-то отвезли.

Оказалось, что я опять подрывал устои социалистического государства и продавал Родину оптом и в розницу за капиталистические подачки. Ну, что я мог им ответить, когда в голове билась только одна мысль: «Выпить бы счас…»

Кончилось все тем, что позвонили моему папане, он их всех послал и сказал, чтобы делали со мной все, что полагается делать с врагами народа.

Обескураженные дядьки совсем растерялись и в конце концов сказали: «Забирай свою дохлятину и вали отсюда. Враг народа, мля…»

Долго мы с Петей пивом отпивались…

Обидно, понимаешь…

Ранняя весна была для меня хреновым временем. От прошлогодних буровых заработков оставались крохи, до начала следующего сезона надо было ждать еще месяц с лишним. Вот и сидел я на диете – ни толком выпить, ни… насчет клубнички порысачить. Да еще погода совершенно… мерзопакостная.

И возвращался как-то домой из похода в магазин.

Раньше я в нем, было дело, работал. Поэтому не отказался от угощения корешей-грузчиков. Так, пару стаканов водки. Потом купил хлеба, несколько пакетов-супчиков и две сиротских бутылки пива.

Захожу в подъезд. Твою же мать! На ступеньке лежит дохлый котенок. Маленький, грязный, как не знаю, кто. Ну, взял я этого жмурика двумя пальцами за хвост, хотел убрать с дороги и с глаз. А котенок на это – пискнул. Оказалось – живой. Ну, еш твою клеш-то!

Не, врать не буду.

Не знаю, как бы я поступил на трезвую голову. А тут че-то сочувствие проснулось. У меня самого жизнь тоскливая, но я хоть на лестнице не валяюсь полудохлый.

Принес я этот комок грязи домой. Сказал ему: «Кореш, ты меня извини, конешно. Но я – уж никак не ветеринар. Так что попробую тебя откачать по-человечески. Ежли крякнешь – не обессудь. Судьба, стал быть, у тя такая».

Выносливый оказался котяра. Выдержал и мытье, и мое общупывание.