Когда давали имена…

Но слева ветру нипочём,

всё ищет жертву где-то,

и пляшут бесы под лучом

уже под ближним светом.

И опять по кривой в белоснежной огне

проплывает зелёная птица.

Сотни верст за спиной, только хочется мне

до рассвета домой воротиться.

И ветер правый, боковой,

слабеет у залива…

И снова трассу по кривой

мы рубим торопливо…

Не горюй, мы с мотором всегда заодно,

мы умеем нести своё бремя,

просто связывать, видно, не всем суждено

расстоянье, пространство и время.

Предосенний туман робко тронул подножия сосен

Предосенний туман робко тронул подножия сосен

Их сейчас усыпит пелена потускневшей зари,

и они поплывут, невесомые, медленно в осень.

Только ты не спеши, ты постой, ты ещё посмотри.

В этом мире мы все, все мы птицы немного, по-свойму.

Ты прекрасна. Тебе высоко красоваться и петь.

Я бескрылый давно и болотом бреду беспокойно.

Мне идти и трубить, и уже никогда не взлететь.

За собой не позвать с высоты белорылую стаю.

И сейчас, созерцая, как сосны над миром плывут,

я клянусь перед миром, клянусь пред тобой, дорогая,

что взлечу лишь посмертно, к Олимпу, где боги живут.

Мне б ботфорты надеть и на рынке сидеть,

поторговывать,

да тесна в сорок обувь на вырост, как видно уже.

Несть свой крест, есть свой хлеб – что тут нового?

Разве что все мы птицы, по-своему, где-то в душе.

Я нарисую птицу

Елене

Я нарисую птицу,

не натюрморт – портрет.

Гордую, как орлицу,

быструю, как синицу,

птицу, которой нет.

Я нарисую птицу:

лебедя, журавля,

птицу, что с детства снится,

как в белосинем ситце

издалека Земля.

Певчую нарисую,

чтобы с холста и рам

песнь свою непростую

не налету, не всуе

пела мне по утрам.

Ну а когда парила

в два голубых крыла,

чтоб утончённой, милой

и превеликой силы

птица моя была.

Только, такое дело,

прямо из под пера,

выпорхнув, улетела

птица девочкой в белом…

снова пришла пора.

И не себе, отчасти,

тысячи лет, портрет

делаем в одночасье

той, что приносит счастье,

птицы, которой нет.