В пламени (Избранные новеллы)

А колядка с австрийской стороны, на мгновенье смолкнув, звучала дальше:

– Бо Син Божий йде до нас,

Цiлий свiт любов’ю спас.

Василенко поднял голову.

Чудо, но из окопа тоже выглянула голова, выглянула напевая: верно, не боялась стать мишенью русской винтовки.

Так они оба допели колядку. Потом тот, с австрийской стороны, завел «Спи, Ісусе, спи».

Допели и ее.

Тогда послышалось:

– Христос ся раждае[3 - Христос ся раждае! – Христос рождается! (Солдат австро-венгерской армии говорит на галицийском диалекте).

Василенко никогда не слыхал такого приветствия, ответил как знал:

– З Рiздвом Христовим будь крепкий!

Тогда они вместе встали и – пошли друг другу навстречу. Посредине остановились, обнялись, поцеловались троекратно и тот, с австрийских окопов, спросил:

– Ну, брате, якоi будемо спiвали?

– А хоча би оцiеi: «В Вифлеемi новина». Знаеш?

– Чом не!

Они пропели эту, потом «Ангел Божий iз небес», еще «Коли ясна зв?зда», затем – «Там високо в темнiм небi»:

– Там високо в темнiм небi

Зiрка засiяла,

Плила, плила мiж горами,

Над вертепом стала.

Мати Сина породила,

В ясла положила,

Чистим сiном притрусила

Господнього Сина…

Василенко услышал, как раздался выстрел, как выкрикнул Брусницын: «Проклятый хохол! Предатель!». Почувствовал, как его обожгло возле сердца, но допел колядку:

– Нехай Божому Дитятi

Честь i слава буде,

Нехай Його прославляють

В цiлiм свiтi люде!

Допел – и только тогда обмяк, и побратим, поддержав его, положил на свои колени.

– Гнатышак! Гнатышак! Немедля в окоп! – послышалось на немецком, а потом на украинском.

Но Гнатышак, обняв тело Василенко, всё пел и пел колядки, словно вдвоем, нет – таки вдвоем, и, небось, они вдвоем вот так на небе петь будут: долго, долго, ведь знают же премножество этих колядок, и не перестанут петь, пока не вспомнят последней, а там будет опять Рождество, и они будут петь – без числа, без числа, без счета…

Вечно.

Пожирание детей

Бывает нечто, о чем говорят: смотри, вот новое;

но это было уже в веках, бывших прежде нас.

    Книга Екклесиаста, 1:10

Священника вкинули в камеру первым. Сквозь решетку яснел солнечный день, и немного придя в себя и вытерши кровь с лица, он взялся рассматривать свое временное пристанище. Уж вовсе временное, ведь это камера смертников, отец уже знал.

На всех четырех стенах не было живого места от надписей. «Умираю за правое дело, товарищи».