В пламени (Избранные новеллы)

«Будьте прокляты, палачи!» «Помилуй нас, Господи». «Да здравствует Мировая революция!»… Множество этих предсмертных криков выцарапаны, а некоторые, должно, написаны кровью – от пола и выше человеческого роста. А еще выше едва виднелась глубоким шрамом заштукатуренная пятиконечная звезда: верно, кто-то еще до революции отчеканил, а новая власть заштукатурила.

Ближе к вечеру, когда решетка уже не отбрасывала тени, дверь тяжко заскрипела вновь и в камеру толкнули еще двоих. Это были юноши; их, похоже, изрядно молотили, так что не скоро пришли в себя.

Отец помог им подняться и усадил на скамью.

Сперва они смотрели – один вверх, другой перед собой – тупыми бесцветными взглядами. После во взгляды стали возвращаться мысли, хаос мыслей.

– Никогда бы не подумал… – с трудом выдавил наконец один. – В страшном сне бы не приснилось…

– Гольдман… Он, видите ли, революционер. А мы – «петлюровское охвостье».

– А как вместе красного петуха под графское имение подложили? А как с Врангелем воевали? А как гетманцев расстреливали? И саботажников? Всё ж были вместе! Что же за сволочь нас оббрехала?

– И почему Гольдман поверил?

– Простите, братья, – вмешался в разговор отец.

 – Я так понимаю, вашим следователем тоже был Соломон Гольдман? И вы были боевыми товарищами?

Только сейчас юноши заметили, что их сокамерник – душпастырь: и с виду, и по речи. Так что один вяло ответил:

– Поп… О чем нам с тобою балакать? Мы и церковь однажды за дымом пустили…

Второй присмотрелся:

– Это же наш гимназический.

Что Закон Божий преподавал. Забыл, как зовут…

– Я вас тоже узнал, но как зовут – забыл. Вы скверно учились. То, что безбожники, – так эта камера нас помирит, в ней нет времени на вражду. Но должен вам кое-что напомнить с истории. Не священной, а просто с истории, вы с ней тоже, помнится, сбегали.

Ребята улыбнулись: видимо, что-то вспомнили с гимназических шалостей.

– О том, что произошло с вами (да и далеко не с одними вами), а со многими другими еще произойдет, есть знаменитое изречение: «Революция пожирает своих детей».

Речь не о каннибализме, как вы понимаете. Это воскликнул Жорж Дантон, основатель революционного трибунала во времена Великой французской, когда по приговору того же трибунала везли на казнь уже его. И в этих словах – вся революция. Любая, и эта наша тоже. Потому что есть законы природы и есть законы общества, пожирание же своих детей – неотвратимый общественный закон.