Свет ночи

Поворотник предлагал помощь. Это уже как-то слишком. Понимаю, он хочет загладить. Считает себя виновным. Я отказалась. Нам нельзя оставаться. Из-за мальчиков. Я за себя не боюсь. Про Бориса говорят страшные вещи. Всё это неправда. Сначала многие поверили, но теперь уже никто не верит. Бориса подставили. Он ни в чем не виноват. Он ни к кому не приставал. Он умер, заявления забрали. Вы не знали?

Я сижу на шатающейся табуретке у кухонного стола. Стол покрыт старой клеенкой, грязен, заставлен посудой, стоящая рядом плита в толстом слое жира.

Я беру из тонких, с вздувшимися венами рук вдовы кружку с жидким чаем. Стенки кружки черны, её по-настоящему никогда не мыли, только споласкивали. Не спрашивая, она кладет в кружку две больших ложки сахарного песка. Садится напротив. На её коленях – ссадины. Она поправляет волосы – на её тонком, с трогательными жилками горле – синяки, её душили, душили в порыве страсти.

– Я подумаю, что смогу сделать, – говорю я и втягиваю в себя сладкую, горячую воду. – Мне надо будет связаться с нашим начальником.

Руководителем службы экстренной психологической помощи. У него огромные связи.

– Когда вы позвонили, вы сказали, что поможете сразу…

– Да, сказал. Я имел в виду, что могу помочь преодолеть эту ситуацию на психологическом уровне. Хотя, мне и самому в ней надо разобраться. Она, по своему, уникальна.

– Что тут уникального?

– Она уникальна по последствиям. Слух, будто ваш муж… э-э-э… восстал из мертвых, создает…

– Нам бы хотя бы машину, – она меня не слушает.

 – Родители Бориса не отвечают на мои звонки.

– У вас с ними натянутые отношения?

Её глаза приобретают выражение. В них насмешка. Вдова выпячивает нижнюю губу.

– Мне не нужен психолог. Мне не нужна психологическая помощь. Я в это не верю.

– Не верите? В помощь?

– В психологию. Это ложь. Обман. Бессмысленность. Здесь просто живут плохие люди. Они такими были всегда. И такими умрут.

Снопик оказывается жестким, своевольным. Она смотрит на меня с чувством превосходства, так, словно обладает неким, недоступным мне знанием.

Так, будто видит меня насквозь, и вдруг, необъяснимым для меня образом, я начинаю ощущать себя ребенком, выслушивающим нотацию от родителя. Родитель это Змей. Бёрн все слизал у Блаженного Августина, я всегда так думал. Вдова тянет из пачки сигарету, я щелкаю зажигалкой.

– Они одержимы, – она стряхивает пепел в блюдце со следами варенья. – Всем кажется, что их искушает дьявол. Стремится в них проникнуть. Поселиться.