Письма с Истра

Нагретые солнцем клозетные миазмы поползли по салону, кто-то тяжело, устало раскашлялся, разбудив на мгновение соседей, и снова погрузился в тяжелую дремоту, длиться которой осталось минут сорок, если поезд не сбавит темпа, пытаясь нагнать расписание.

Сосед напротив зашевелился, кажется, привиделось что-то, закрылся от всего ладонью и снова погрузился в рваный, как перестук колес, сон. Мужчина поглядел на него.

– Не привык, видать, мало ездит. Ничего. Все привыкнут. Куда ж деваться. Это по первым порам непривычно вставать ранищу, в поезде рассвет и закат встречать, приходить невесть когда, наскоро завтракать на бегу или ужинать в вагоне, чтоб времени на сон побольше урвать.

Как в армии, – он усмехнулся. – Тебе тоже придется.

– Дай бог, – машинально ответствовал я.

– Дай бог, что я рассказал, или вообще? Впрочем, лучше не отвечай, если что придет, тогда разберешься, – и помолчав с две остановки, добавил: – Одно только: моих ошибок не делай.

– Так и у вас тоже не все еще позади…

– Вот и я говорю, не делай, – и замолчал окончательно.

Объявили Внуково, еще двадцать минут, и электричка доберется до Киевского вокзала. Я некоторое время поглядывал на собеседника, но тот не открывал глаз, делая вид, что спит или, в самом деле, задремал. Наконец, и я закрыл глаза, попытавшись отвлечься от всего шумного, нервного, тошно пахнущего. Некоторое время огненные круги не давали покоя, вынуждая постоянно вздрагивать. Наконец, объявили Москву Сортировочную. Поезд еще немного потрясся по разошедшимся стыкам, будя разоспавшихся, люди окончательно расходились, поднимаясь с мест, собирая пожитки, готовясь к выходу. Мой сосед тоже поднялся, потянувшись за сумкой, повешенной над моей головой.

И странное дело, в тот момент, когда поезд уже выбрав себе платформу, неторопливо въезжал на нее, я провалился в мгновенный сон, не оставивший после себя следа, лишь воспоминание о секундах, проведенных в забытьи.

Я вскочил, поднял упавшую на пол папку и поспешил к выходу.

Однокашники

Сегодня приснился Стас, однокашник. Пришел к нему домой, как в былые времена, посидели, почайпили. Потихоньку сумерки сгустились. Он вдруг достал тоненькую, страниц на сто, черно-белую книжицу в мягкой обложке, показал мне. Вот, говорит, наконец опубликовали мою подборку стихов, денег не дали, так хоть и не за свои, а то сам знаешь, какого в наше время поэзию печатать. Спроси хоть Антона Хулапова или Петьку Опермана.