Лиловый рай. Роман. Том первый

– Да ты, оказывается, шлюха, жёнушка! – крикнул ставший похожим на быка Гонсало и при всех закатил Инес пощёчину, затем вынул пистолет и стал стрелять в воздух, попутно выкрикивая оскорбления в адрес ярмарочного мачо.

В ответ ярмарочный мачо тоже выхватил пистолет, но стрелять не стал, а, помахав им в воздухе для острастки, полез на Гонсало с кулаками, и в итоге на ярмарке завязалась драка, в которой приняли участие не только Гонсало и ярмарочный мачо, но и все остальные, включая Инес.

«Ты умрёшь, Тереса! Я тебя убью!» – подумала она, слушая, как смеются позади неё «печёные сёстры».

Мысль об убийстве возникла в Инес неожиданно и разом уничтожила и бездонную пещеру в груди, и унизительные мысли о позоре. Она приосанилась и примирительно похлопала Гонсало по большой руке, чем удивила его даже больше, чем если бы скинула с себя одежду и станцевала голой у алтаря. Он только открыл рот, чтобы спросить, что его милая жёнушка съела утром, что так веселится, но не успел.

На амвоне в сопровождении двух юных помощников появился падре Мануэль, и торжественная служба началась.

VIII

Майклу было невдомёк, какой фурор он произвёл среди прихожан. Тем более ему было без разницы, что там бушевало в груди у Инес. На любопытные взгляды и громкие приветствия он не реагировал никак, равно как и не обращал внимания на то, что многие норовили потрепать его по круглой голове или ещё каким-нибудь образом привлечь его внимание.

Когда они наконец сели, он быстро придвинулся к Тересе поближе, будто искал защиты от назойливых приставаний, и, опустив голову, замер.

Дело было в том, что Майкл впервые попал в церковь, и впечатление от неё оказалось слишком сильным для его не избалованного зрелищами мозга. Незнакомый красочный мир ослепил и оглушил его, белоснежные, устремлённые вверх стены, сводчатые потолки, витражные окна, раскрашенные яркими красками фигуры Девы Марии и ангелов и празднично украшенный алтарь будто вступили в соревнование между собой за то, чтобы привлечь его внимание.

Воздух в зале загустел и стал тёплым, людское море успокоилось и настроилось на общую волну, вокруг наступила тишина, и даже потрескивание свечей будто старалось не резонировать уж слишком шумно в ожидании таинства праздника, а звучало в такт общему контрапункту и стихло окончательно, как только под сводами зала зазвучали первые слова праздничной молитвы.