До завтра… если жив буду…

Иногда с окровавленным лбом, иногда с синяками, медленно поднимался, сетуя на свою слабость и плача как ребенок, не от боли, а от обиды и беспомощности, бормоча сквозь сжатые зубы, брызжа слюной себе на грудь, заплевывая пожелтевшую от пота майку-алкоголичку: «Сдохнуть бы… сдохнуть бы… сдохнуть…», а потом полушепотом на выдохе протяжно завывал: «О-о-о-ой Господии-и-и!».

Медленно поднимался, ощупывал себя, колени, локти, поясницу, ребра голову. Обнаружив на ощупь кровоточащий участок на лбу, облизывал пальцы, чтобы удостовериться в истинности травмы, и опять возвращался в ванную.

Открывал холодную воду, брал полотенце, смачивал его и протирал ссадину в полном молчании, рассматривая себя в помутневшем от времени зеркале.

Утром я ему закапывал капли в глаза. Руками, придерживая веки, он выпячивал снующее глазное яблоко из глазницы и торопил меня: «Ну… Давай быстрее! Быстрее тебе говорят!»

Капля сочилась из пипетки, набухала и срывалась, попадая в цель. Дед часто моргал и расплывался в улыбке, предчувствуя окончание процедуры, облизывал пересохшие морщинистые кривые губы.

– Тебе лучше? – спрашивал я его.

– Хрен его знает. – кривился дед, – Наверно лучше…ну ты иди, я еще полежу немного… – и завернувшись в толстое пуховое одеяло, рассматривал бабушку, сопевшую и охавшую на соседней кровати.

Она засыпала и просыпалась, просила пить и снова погружалась в сон, во сне практически не дышала, отгородившись от мира паутиной седых, редких волос выбивающихся из платка.

Просыпалась редко. Пробуждаясь, корчилась от боли или от искреннего страха, посещающего ее под утро. У нее исчезали ноги, ей казалось, что они растворились и переплелись с одеялом, тогда она с трудом садилась на кровати, и в молчании натирала ногу или мерно топала по полу, стараясь убедиться хотя бы в минимальной чувствительности конечности.

Глухой, мерный звук, разлетающийся в сумраке по квартире, словно вдох и выдох, рассказывал всем, кто готов вслушиваться в вибрации стен и пола многоквартирного дома, что ее сердце все еще бьется.

5.

Каждое межсезонье мы увозили бабушку в больницу поправить здоровье, насколько это возможно, или просто чтобы убедить самих себя, что мы не сидим, сложа руки, и не ждем, когда же все само собой закончится по вполне объективным причинам. Быть рядом – это тоже работа, неимоверно нудная и обнадеживающая кого-то из тех, кто находится на расстоянии вытянутой руки, но точно не тебя.