Побег

Он теперь знала, что говорить и как делать.

– Володичка! Веселье, да! Радость! Я радуюсь. Наша страна передовая! Она впереди всего мира! Нас никто и никогда не догонит, мы – первые! Я готова есть один черный хлеб и пить пустой чай, только чтобы наша страна была всегда первой! Во всем! Это – праздник, да! И мы его будем праздновать всегда!

Седые ее волосы, как всегда, выбились из пучка. Она никогда не могла крепко, на весь день, заколоть волосы: шпильки падали на пол, пряди свисали вдоль круглых, толстых щек.

– Праздновать! Да! Праздник! Эх, да-да! Праздник! Наш!

Она уже пускалась в пляс перед ним.

Он смотрел довольно.

Один глаз был прищурен, другой таращился весело, нахально. Блестел как стеклянный.

Будто был вставной, искусственный.

А может, это так и есть? И он глядит одним глазом? А другой притворяется?

Крупская уже верещала, как кошка, перед мордой которой вертят свежую рыбку.

– Ура! ура! праздник, веселье! Пляшут все! пляшем мы!

Ленин сморщился от удовольствия. Такою жену он видел впервые, и ему это нравилось.

– Пля… шу я! без ног!

Опять помахал левой ногой. Подол его длинной рубахи хлестнул Крупскую по ногам.

Крупская, выгнув ногу и ударив пяткой в пол, развела руки и согнула их в локтях, и уперла кулаки в бока.

Он стал падать, заваливаться на бок. Не устоял на одной ноге. Жена изловчилась и подхватила его, ухватила под мышки; они стояли, тесно прижавшись друг к другу, и хохотали юродиво.

– Что это, Ва-одичка, мы с тобой сегодня… раскочегарились…

Приглаживала волосы. Заправляла пряди за ухо. Другой рукой обнимала мужа, прижималась к нему: как молодая.

Как молодые, стояли они посреди спальни, на блестящем паркете, и обнимали друг друга. Тяжело дышали. Вот так пляска! всем пляскам пляска! Давненько они так не шалили. Какой прекрасный признак! Призрак… выздоровления…

– Призрак…

– Что ты шеп… чешь там? Призрак бро… дит… по… Ев… Ев…

– Европе, да. Призрак коммунизма!

Опять хохотали. Ленин обнял жену за плечи.