Шалая звезда моя

 – А хочешь, я тебе на потолке сирень нарисую?

Пока мама и папа обалдело переглядываются, я уже прыгаю на одной ноге и кричу:

– Да-да-да! Хочу сийень на потойке!

– Карл Иванович, – осторожно начинает мама, – не слушайте вы ее. Она – ребенок. Какая сирень на потолке? Это такой труд, потом неизвестно, как это будет смотреться. Возможно, комната будет казаться темной и…

– Дорогая, – церемонно провозглашает Карл Иванович. – Не знаю, известно ли вам имя художника Ореста Кипренского. Так вот я – его прямой потомок.

Понимание искусства – у меня в крови! Если ваш ребенок тянется к прекрасному – не лишайте его этой радости. Лишних денег я с вас не возьму, краски у меня есть. И если Эстенвольде говорит, что нарисует сиреневый сад на потолке – значит, он нарисует его!

– Очень хорошо, – ставит точку папа. – Мы ждем вас завтра с утра. – На этой оптимистичной ноте мы покидаем дом Карла Ивановича.

Назавтра он, конечно, не приходит. Не приходит и послезавтра. Папа чертыхается так, что соседи затыкают уши.

Папа грозится немедленно найти нового мастера, пусть не такого даровитого, но добросовестного. Мама в раздумье. Ей хочется дом-сказку, а не стандартный ремонт.

Карлуша появляется через четыре дня. В сером костюме, розовой рубашке, волосы торчат меньше обычного, а в руках букетик левкоев. Букет он церемонно презентует маме, и также церемонно пожимает руку папе, потом переодевается и приступает к работе. Я верчусь рядом. Карлуша водружает на кончик носа очки и начинает колдовать.

На огромном листе, заменяющем палитру, он смешивает розовую, голубую, бордовую и фиолетовую краски. Добавляет чуть-чуть белой и сине-черной. Отдельно разводит зеленую, лимонную, и синюю краски. Пальцы его, то краснеют, то синеют, то зеленеют, и я как завороженная смотрю на эту цветную игру.

– Вот смотри, каранкушик, – бормочет Карл Иванович, – если смешать синюю и желтую краски будет зеленая, а если красную и синюю – то фиолетовая.

– А это что? – я протягиваю руку к небесно-голубой краске, такой яркой, что глазам от нее больно.

– Это – берлинская лазурь. Не трогай. Ручки испачкаешь, мама поругает.

Я словно стихи слушаю неведомые названия красок: шарлахово-черный, индийская желтая, темный кармин, цвет марсельской черепицы. Карлуша видит мое восхищение и продолжает вдохновенно:

– Вот проснешься утром, на потолок посмотришь, а там сирень всегда цветет. И свет от нее такой хороший.