Сто страниц бреда. Повести. Рассказы

Увидеть эту тачку американцу или японцу – и Бориса замучили бы иностранные фирмы своими предложениями.

Скорость. Скорость – это второе, что он любил, после душа. Нет ничего лучше, думал он, чем ветер, который треплет твои волосы, обдувает лицо и тело. Нет ничего лучше дороги, которая мчится под колесами и заставляет забыть обо всем. Ты срастаешься с байком, ты – мотокентавр.

Но сейчас белые полосы проносились мимо, не задевая его души. Он мчался только для того, чтобы мчаться, и не получал никакого удовольствия.

Наконец пригород кончился, и перед ним открылись луга, бескрайние, как степи, и зеленые, как в мае.

Выглянувшее на мгновение солнце осветило эту картину. Вдалеке – просторные улицы и высотные постройки «Нового города», черные змеи дорог вытянулись по стройке, смирно раскинув 16 стрел в разные стороны. И по одной из них, магистрали №5, мчалась серебристая точка мотоцикла. А по сторонам – изумрудная трава.

Ветряки медленно и лениво вращали лопастями, поблескивая на солнце тусклым серебром.

Им не было дела до человека, до дорог. Они жили своей жизнью, ни на что не похожей и ничем не примечательной.

Он остановил мотоцикл, только город скрылся за горизонтом, вошел в траву и улегся на этой живой еще зелени…

…Ветер плевался в лицо дождем. Мелким, противным. Ночь была слишком темной. Дождь – слишком мокрым. Фонари горели вполнакала и не освещали улиц. По этой слякоти шел он, шел в темноту черных окон, в темноту человеческих душ. Поправляя время от времени ворот своей кожаной куртки, он медленно, с остановками двигался прочь от единственного светлого окна в этой темноте.

Окна кладбищенской сторожки. Там жил и работал его друг, художник, звали его Федор, и он помогал Федюне устраивать выставки-презентации в своей квартире. Стены увешивались полотнами, там мало что было понятно мажору и пижону, но дети рабочих кварталов узнавали себя и своих врагов в неловком алом мазке или синем полукруге с вписанным туда квадратом.

Федюня был оплотом нового искусства и душой-человеком. Он принимал всех в свое большое сердце. Любил поговорить за бутылочкой-другой вина, мог утешить. Терпел, но не любил большие компании и раздавал свои полотна налево и направо.

Однажды он решил нарисовать Поэта. Пробившись над портретом месяца два – запил. Отказался отвечать, в чем причина, но однажды сознался, что Поэт не умещается на холсте и что создать портрет под силу лишь великому художнику.