Седой Кавказ. Книга 2

И тут вдруг хозяйки пронюхали, кто он такой, да откуда (деревня есть деревня – ничего не скроешь). Забелела хлорка – от его кровати до туалета и кухни, дышать невозможно, глаза, нос щиплет. При его виде бабки крестятся, прячутся, образами и иконами жилье спасают, а в комнате Арзо аж во всех углах свечи, следом чем-то кадят воздух.

– Крестись, антихрист, крестись, – требуют они.

– Да мусульманин я, – выдавливает жалкую улыбку Самбиев.

– Не мусульманин ты и не христианин – ты из комендатуры! Уходи от нас! Убирайся! Прочь!

Чуть ли не полсела помогало бабушкам с переселением «супостата».

Самбиева вселили в заброшенный дом, в низине, у реки, прямо напротив комендатуры. Видимо, в годы большого весеннего половодья дом затапливался: полы прелые, прогнившие, кругом паутина и вольная жизнь грызунов, а холодней, чем на улице, от стен веет стужей.

Хоть и противен узник комендатуры, все равно сельчане сердобольны – понатаскали заснеженных дров, кто-то дал старое одеяло.

Дрова не разгораются – сырые, печь отвыкла от огня, дымоход забился. Сообразили принести канистру с бензином: щедро плеснули, а огонь не только в печи, но по полу, по капелькам жидкости понесся.

С криком «Еретик горит!» местные убежали, а Арзо с трудом, до пота борясь, загасил возгорание.

Из удобств в доме только свет, и даже окна выходящие на комендатуру занавесить нечем. В поиске спокойствия, Самбиев приспособил под стол фанерный ящик, спиной уперся в разогревающуюся печь, принялся за итоговый раздел промфинплана.

В ранних сумерках со двора оживленный говор, скрип снега под учащенным шагом, в окне – Нина.

– Ух! Еле нашла. Поехали в Вязовку, сегодня ночью твоя мать звонить будет.

– Я слово дал, – от раздвоенности стонет Самбиев.

– Никто не узнает… Поехали, машина ждет, туда и обратно.

Голос матери… Нет в мире слаще звука, нет в мире искреннее слов! Нет роднее и ближе человека! Мать жизнь отдаст, лишь бы дитя мизинец не порезало!

Голос Кемсы дрожит, со всхлипами прерывается.

– Арзо! Арзо! – беспрестанно повторяет она имя первенца, как самое драгоценное слово.

После слов о здоровье, о житье-бытье, сын забрасывает ее вопросами.

Ансар дважды приезжал; это он организовал переговоры. Передал ей не тысячу (как просил Арзо), а тысячу четыреста рублей. Тысячу она отвезла Букаевым, чтобы погасить злосчастный долг, и случайно напоролась на главу семейства.