Два рассказа и одна повесть

Вадосу Ведрою жизни не хватит, чтобы назвать по именам всех, кого он превосходит внешней приятностью, талантом, честолюбивой порывчатостью и половой грацией. Он даже умеет шевелить отдельно каждым пальцем на ногах.

И даже не в церкви, скорее по дороге, метров пятьдесят туда и обратно, его внутренняя голова повернулась, его живот провозгласил себя главенствующим над мёртвой формой кожи. Больше не будет скульптуры, по верхам думающей об очертаниях. Больше не будет душевного зуда, как у раннего христианина, начитавшегося греческих языческих книг.

Во главе всего стоит теперь нутро.

Ведрой чувствовал себя теперь как-то закрыто, но видимо, так закрыто, как иные чувствуют себя открыто. Он был так радостно несвободен, как иные бывают горды свободой. Снова к нему вернулась лёгкая, с подскакиваниями, походка; теперь казалось, что мускулы состоят из многих толстых ниток, которые медленно укорачиваются, затягивая скелет. Но напряжение было умиротворительно и безболезненно. Разумеется, все эти чувства скоро прошли.

На следующее утро Вадос Ведрой всё забыл и ничего не помнил. Он не воцерковился, не купил за двадцать пять рублей отрывной православный календарь, не захотел никого такого прочитать. Он выпил яблочного сока, выжатого собственноручно, и занялся своими делами. Ведь каждый человек должен учиться и работать, причём лучше не где-то, а над чем-то.

    2009

Мария

Расхожее убеждение, что настоящий художник должен неимоверно пить, курить и вообще быть одержимым бесовской стихией, не имеют под собой достаточного основания.

Художник должен быть разве что трудолюбив, хотя бы в минуты увлечения, а животность нрава и непрестанную возвышенность помыслов оставим актёрам, играющим художников.

Александр Тихонович Сыров вёл чистый образ жизни и будто готовил себя к чему-то несовременному. Тоска по беспримесному и трансцендентному проявилась у него даже в поедании квашеной капусты с луком и постным маслом или без них: хочется упиться неразбавленным кислым вкусом, но пустая капуста приобретает оттенок горечи, если убрать масло; а если не убирать, она блекнет и не приносит полной радости.

Вот в таких метаниях проходит жизнь художника.

Семья Сыровых была не по эпохе велика, и это даже соседям придавало патриотической гордости. Забот в таких семьях много, думать о жизни вечной некогда. Если имеешь свой угол, угол с койкой, шкапчиком и складным столиком, мечтаешь о материи, а не о том, откуда она.