Затянувшийся вернисаж. Роман из последней четверти 20 века

Я, Лида, бросил институт.

Надо ли говорить, что меня словно громом поразило это известие. Я пристально посмотрела в его глаза: вроде не шутит. Но как это произошло?

Я и вслух задала этот вопрос, и Миша опять вздохнул:

– Я завалил зимнюю сессию.

Вот это новости! Стоило мне оставить его одного, как он наделал непоправимых глупостей! Но неужели ничего нельзя сделать?

– Ничего, – ответил Миша. – Мое решение окончательное: я не буду учиться в политехе.

Его слова наполнили меня горечью, и я вспомнила о неизбежном последствии его необдуманного поступка.

– Ты же попадешь в армию!

– Непременно, подтвердил он, – Меня заберут этой весной.

Что ты наделал, Миша? Ты обо мне подумал, каково мне будет без тебя? Я день и ночь думаю о тебе, мне даже дышать без тебя больно, а ты так легко говоришь, что тебе предстоит служба, как будто уезжаешь на увеселительную прогулку, и не на два года, а не более чем на неделю. И значит, ты все это время не ходил в институт?

Миша подтвердил правильность моего предположения: он действительно не ходил в институт, и болтался по городу, ожидая, когда закончатся мои занятия.

– Мама знает? – спросила я.

– Теперь знает.

Не стану спрашивать, как она к этому относится: и так ясно. Не может она к этому хорошо относиться.

Я сделала пару глотков кофе и отодвинула чашку: эта новость отбила у меня аппетит.

– И все-таки я не понимаю, почему мы должны пожениться так скоропалительно, – возразила я – одно дело, если бы я ждала ребенка…

– Но ты же в принципе была согласна выйти за меня замуж!

– В принципе, да, но тебя не будет 2 года.

А я окажусь в подмешанном состоянии. Нет, нет, я доверяю тебе, доверяю себе – я люблю тебя так сильно, как, наверное, не смогу полюбить никого другого.

– И все-таки, Лида, давай зарегистрируем наш брак до армии.

– Давай, но что скажет твоя мама?

Теперь, когда прошло столько лет, я понимаю Мишино смятение во время нашего разговора в кафе. Без сомнения, он меня любил, и эта внезапная любовь явилась для него таким же потрясением, как для меня.

Верил ли он мне? Не знаю, во всяком случае не воспринимал мои нежные чувства к нему, как должное, возможность альтернативы. Трудно сказать, где начинали произрастать эти корни неуверенности в себе, может быть, мама подавляла в нем волеизъявление – чего, например, стоила эта эпопея с вышвыриванием холста с балкона, а может быть, и я ошибалась, принимая деликатность за неуверенность.