Панна Мэри

Однако же в том, что она говорила Кларе, было много правды.

С самого раннего детства Мэри внушала недоверие к людям. «Будь возможно больше „rеservеe“», – слышала она всегда от всех своих гувернанток, от всех англичанок, француженок, итальянок, немок и испанок, от всех своих бабушек, тетушекь и дядей, от матери и отца. Быть «rеservеe» должно служить идеалом для неё, признаком изящества, необходимого для такой богатой барышни. «Fr?her als dich, sieht man dein Geld», – постоянно повторял дядя Гаммершляг, у которого была отвратительная привычка говорить на немецком языке, а иногда даже на еврейском жаргоне.

«Не верь, – здесь дело в твоих деньгах», – говорила ей тетя росенблюм. «Выверни его десять раз наизнанку, пока не убедишься, что он тебя любит», – жужжала в уши мать Клары, сожалея в душе, что ей приходится вместо подобных замечаний запихивать дочери вату в дырявые калоши. «Чего-бы ты стоила без денег?» – шипела m-lle Александра Тальбергь, старая дева с капиталом в семь тысяч и с веснушками на лице.

Деньги, деньги, только деньги, – это была главная духовная пища, которою ее кормили. Купить и продать, – вот вся суть жизни. Чувства и тому подобные вещи – пустяки, которые годятся для поэтов и романтических старушек, в роде Лименраух, которая плачет над Гейне и Альтенбергом и у которой украли все золотые ножи для апельсинов. Выгодные дела, барыш, вот вся цель жизни, но, конечно, не следует этого показывать людям, – надо всегда носить про запас маску идеализма, но все же – это основное.

Люди так глупы, что пустить им пыль в глаза не трудно… единственное, что они ценят, пред чем преклоняются, это деньги. Они в этом не сознаются, им стыдно друг друга, и всякий носит маску идеализма, встречаясь с другим.

«Aber meinst du, Mery», – говаривал дядя Гаммершляг, – что действительно больше ценят Мицкевича или Гёте, чем «den Baron Adalbert Rotschild, oder deinen Papa?» Они все одинаковы. Наступает война, ist der Krieg – нужен Ротшильд.

Fran?ois-Joseph один император, baron Rotschild – другой. Мы, капиталисты, решаем дела о войне и мире, о счастье и несчастье, от нас зависит la pluie et le beau temps мира. Der liebe alte Gott ist schlafen gegangen und Er hat uns, den Kapitalisten, gesagt: «Messieurs, faites le jeu, s'il vous plait».

– Et nous faisons le jeu, wir machen Spiel. Богу уже не о чем заботиться, не зачемь управлять, – мы заботимся и управляем.