Настигнутые коммунизмом. Роман

Кося по-рыбьи закоченелыми глазами, Есипов сосредоточенно добрел до кресла и долго уминался в него, шумно сопя и распространяя вокруг тяжелое спиртовое дыхание. Устроившись, он еще долго сопел, успокаиваясь. Потом совсем затих, но скоро тишина прервалась вопросом:

– Что же вы такую подлянку сотворили?

Вадим Андреевич молчал, не понимая, чего хочет Есипов.

– О чем это вы? – поинтересовался он.

– А вы не знаете?

– Что я должен знать?

– Про нашего общего друга.

Вадим Андреевич тут же подумал о Селине и онемел, не зная, что и думать.

– Помер… а вы его прикончили.

– Что это значит?

– Руки на себя наложил, после вашей встречи. Придурок. Уселся к батарее головой, да руками за разобранную электробритву схватился. Каково?.. Ваша подлянка. Про совесть любите поговорить. Как она там у вас?

Вадим Андреевич замер, в душе тяжело защемило. Он тут же вспомнил всклокоченные крашеные волосы Селина, парфюмерную чистоту кожи и глаза в мелкой сеточке дряблых морщин. Потом накатила боль, которая, конечно, предшествовала смерти.

Боль настигла Александра Селина и смяла, как тонкий лист бумаги. В ней скопилась тоска по детству, ужас войны, тупая лихорадка послевоенных дней с надеждами, которые отмирали, словно листва осенью. Эта боль неотступно мучила и Дмитрия Есипова.

– Вы знаете, Валерий Дмитриевич, – сказал Марков, – что ваш отец тоже покончил с собой?

– Конечно, пил как лошадь.

– Нет, он и способ придумал самоубийства, чтобы выглядело, как естественная смерть.

– С какой стати, – небрежно усмехнулся Есипов, – замглавного в клинике, денег хватало на все?

– Его многое терзало.

Что победу, за которую его одноклассники полегли, а он здоровье отдал, подонки сапожищами затоптали да блевотиной заляпали, а его заставили мозги калечить тем, кто смириться не мог. Вот и он не смирился.

– Что-то вокруг вас одни покойники? Не вы ли и папаше на мозги капали как дружок? – с пьяным безумием глаза Есипова уперлись в Вадима Андреевича.

– Ошибаетесь, Валера, – прошипел в эти глаза Марков, – это от вас смердит трупами.

Народ и партия – едимы. Трупоеды проклятые.

– Эка, разговорился, – изумленно отстранился Есипов. – Не забыли, в какую степь летим? На восток. Там за каждое слово – в рыло. Да вы собственное дерьмо есть будете. Уже нары вам греют. Коваля вашего с работы точно вышибут, и тетку его. Вообразили, суки, что им все можно. Это мне все можно.

Есипов стал материться, шлепая мокрыми от обильной слюны губами. Он задыхался.