Орден Ранункулюс

 – Ведь убить же могли!

Разводившая марганцовку или резавшая марлю зареванная Женя вторила Петькиной маме кивком и очередной порцией слез.

– Но ведь не убили же! – не выдержал наконец Петька.

– Не убили! – всплеснула руками Нина. – Вы слышите, что он говорит! А?! Не убили! Вот ведь дурак, ей-богу, дурак!

– Кто дурак? – спросила Женя, внося в комнату лед для компрессов.

– Да Петька мой, кто ж еще? – Нина Антоновна высморкалась. – Жень, ну сама посуди… Иные в стороне стоят, а этот на рожон лезет! – Нина поправила съехавшую на лоб косынку, закрывавшую бигуди, и продолжила: – Родной дед! Кто б мог подумать! Один к одному… – И, немного помолчав, добавила спокойным голосом: – Отец мой такой же был – борец за справедливость.

Чуть что – в драку ввязывался. За правду лез в самое пекло. Так и Петька… Что в той школе, что в этой…

– Жив? – спросила Женя.

– Кто? Отец-то мой? – Нина Антоновна тяжело вздохнула. – Да нет, конечно… упокой господи его душу… – И робко, исподтишка перекрестилась.

Дверь в квартиру Глинских в тот вечер не закрывалась. Сначала сидел свой участковый, пил чай и составлял протокол, который забыл на столе вместе с гостинцем – кульком яблок. Затем поднялась Марья Георгиевна и принесла домашней наливки: «Выпейте, девочки, обнулитесь. Все хорошо, все нормально, мальчики живы, и это самое главное». После Мурки пришла добрейшая тетя Катя с молоком и миской творога: «Кальций, им сейчас нужен». Не успела уйти тетя Катя – пожаловал участковый другого участка (где происходила драка), а вместе с ним мама Венеры – Фарида Файдуллаховна с двумя кусками отбитых антрекотов: «Лед – хорошо, но мясо лечит мясо.

К синякам мясо надо прикладывать». Направляющихся в сторону семьдесят девятой квартиры Софью Михайловну и Бориса Юрьевича Бройде было слышно за два пролета.

– Софа, ну Софа же, – умоляюще обращался к жене Борис Юрьевич, – ну что ты с меня хочешь?

– Как – что?! – возмущалась тетя Софа.

Родилась и выросла она в Одессе, а высшее образование получила в Ленинграде. С тех пор ее речь состояла из одесского говора с ленинградским налетом. Окурки назвались хабариками, хлеб – булкой, гречка – гречей. Все жили «в пятом подъезде» – одна Софья Михайловна «на пятой лестнице». Молоко и квас она брала не на разли?в, а в ро?злив. Ну и, конечно же, «булочная» вместо «булошная», невское «что» против московского «што».