Ha горных уступах (сборник)

Режет он доски, пилит, а в глазах у него все стоит красота Марины, а в ушах все звенит её голос.

Марися Хохоловская, Марися Далекая была, как мед, а эта – как огонь. Сразу заманила его своей песней, польстила ему потом – а зачем? Что она не без причины пела, это он знал наверно. Должно быть, видела его где-нибудь, скорее всего в костеле, должно быть, кто-нибудь показал ей его…

У несчастного Яська-музыканта такое уж сердце было: пусть триста баб к нему на шею подряд вешаются, он – ничего… но уж если какая понравится ему – пиши пропало! В нем уж ни жил, ни костей не было: воск.

– Сгину я из-за неё! – думает он.

– Ну, а если походить около неё? – думает он опять.

– Эх! что-ж ты там выходишь? – говорит он себе. – Не твое тут счастье нужно!

– Там у меня счастья не было, так, можот быть, тут меня Господь благословит!

– Ну! и не таких, как ты, Он не благословлял…

– Вот, повидать бы ее еще раз.

– Да ведь завтра пойдешь за мукой…

– А Марися, та, Хохоловская?

Но воспоминания о Марисе Хохоловской вдруг исчезли в чутком сердце Яська-музыканта, как пыль под дождем.

– Марися? Далекая?.. Кабы она захотела меня…Да ведь она никого не хочет… никогда…

И это огромное слово окончательно подавило в Яське его внутренний разлад.

В тот же день вечером (это было в июне, в ведряную погоду) Ясек, сидя на пне, на котором рубили дрова, долго играл на пищалке из вербовой коры – он на всем играть умел. А старый Гонсёрек, лежа в кровати, бормотал про себя: Пищи, пищи – еще лучше запищишь, не бойся!.

. слава Богу, Маргарита спит… Слава тебе, Господи… Пищи, пищи – уж у тебя душа сквозь дырки пищалки вылезает… того и гляди, будет она у тебя по всему телу прыгать, как птица – с ветки на ветку… Эх, дай Господи, чтоб Маргарита до-утра не просыпалась… Еслиб мне лет двадцать скинуть…

Ясек в ту ночь мало спал. Заснул он, когда уж светать начинало, и заснул крепко. И снится ему крестный ход – идет с ним Марися Хохоловская, повернула к нему лицо (он с ней рядом стоит) и говорит:

– Эх, Ясек, такая уж моя судьба проклятая!.

.

И исчезла… а его что-то толкнуло, так что он словно в пропасть полетел.

Поутру идет он на мельницу за мукой; чем ближе подходит, тем жарче ему делается. Марина стоит в дверях.

– Да славится имя Господне, – говорит Ясек и приподнимает шапку.

– Во веки веков. Аминь, – отвечает Марина.

– Мука есть?

– Есть.

Сама отмерила ему, и то и дело, словно невзначай, – то локтем толкнет, то юбкой заденет.