Ha горных уступах (сборник)

И его тешило то, что тень эта казалась светлее, чем другая. Всмотрелся Самек хорошенько в тени, – глаза у него были зоркие, охотничьи, – и увидел большие крылья над головой у обеих; только у того, что был светлее, они были как у ласточки, а у другого, как у нетопыря. Знал уже Самек, что это ангел и дьявол.

– Пришли за душой моей, – говорит он про себя. – Кто-же осилит?

Дьявол говорит:

– Душа! ты моя!

А ангел в ответ:

– Не твоя, а моя!

– Моя!

– Нет, не твоя!

Стали спорить.

– Он воровал! – говорит дьявол.

– Воровство – дело мужицкое. Не крадет тот, кто не может! – отвечал ему ангел.

– Пьянствовал!

– Так за свои деньги! У тебя взаймы брал?

– С девками любил хороводиться, когда парнем был.

– Да, ведь и ты бы с ними хороводился, кабы захотели тебя! Небось!

– Не исповедовался уж года три!

– Это ксендзово дело, а не твое. На то и есть ксендз в Хохолове.

– Как разозлится – ругается!

– Так тебя же ругает! И хорошо делает.

– Святым не верит.

– Так и они ему не верят.

Я это хорошо знаю, мы ведь друзья, а ты у них под хвостом!

Разозлился на это дьявол, идет к Самку от двери.

– Иди, душа! Беру тебя! – скрипит он.

Вынул вилы откуда-то из-за плеч и идет к Самку. А ангел ему:

– Ах, ты нехристь! Сто чертей ты слопал! Да какой же я ангел, коли с тобой не справлюсь.

И хвать за вилы рукой.

– Было тут начто посмотреть, – рассказывал Самек, – ангел, знать было по нем, был дюжий, да дьявол тоже не слаб. Чуть он меня рванет вилами, ангел его держит.

Только я диву дался, что никакого шуму они не делают. Говорить говорили, так, по человечьи, но чтобы задеть что-нибудь – ни-ни… Ничего не было слышно.

Наконец, ангел вырвал у дьявола вилы и вышвырнул их сквозь крышу в поле. Следа на досках не осталось, только скрипнули слегка, – тогда дьявол повернулся и бух – в дверь. Удрал.

– Ну, душа, – сказал ангел Самку, – спас я тебя.

– Храни тебя Господь, ангелочек! – ответил Самек.

– Ну, что, Войтек, хочешь идти со мной на небо?

Почесал Самек за ухом, не хотелось ему еще уходить со света, под пятьдесят лет ему всего было, а главное, жаль было того медведя с белой полоской на шее, что в Темных Соснах засел, жаль было и свадьбы у Собчака, куда его звали, – да только нельзя же такому человеку, как ангел, перечить.

Чешет он за ухом, да говорит:

– Эх, если б отпустил ты меня на малость, тут только на одного медведя сходить… Свадьбу у Собчака бери уж, пусть ее, – коль нельзя иначе.