Братья-разбойники

– А мне что? кому охота – запущай!

– Ты сердишься на нас, Максимушка?

Максим нарочно хмурился и молчал.

– Да-а? – настаиваем мы.

– Обнаковенно.

– За что?

– А за то… за хорошие ваши дела, – вот за что! – глядя в сторону, бормотал Максим.

– Разве я тебя обидел? Разве я тебя обидел? – приступал я к суровому Максиму, не чувствуя за собой никакой вины.

– А я? А я? – выступает за мною средний брат, Иван.

– Не об вас речь. Тут вас, обиждателев-то, прорва: кто обидел, тот схоронился, да и молчит.

Слова Максима попадают прямо в цель.

– Врешь, я тебя не обижал, – врешь, врешь! – с азартом выдвигается тогда вперед младший брат, Семен, худенький, маленький, с белыми, как лен волосами, ежом торчащими на голове.

– Как же не обиждал-то?

– Так и не обижал.

– Как же так?

– Да так. Не обижал, вот тебе и сказ. Не обижал, не обижал, не обижал!

Максим вместо ответа низко нагибается, спускает голенищу, долго что-то теребит свои широкие шаровары и наконец, оголивши ногу, показывает синяк.

– А это что? – торжественно произносит он.

– Врешь, это не я!

– Проси у него прощения, – советуем мы Семену.

– Вот еще!.. Буду я у какого-нибудь кучеришки поганого прощения просить, – держи карман!

– Нешто ты собака, этак-то кусаться? – продолжает свое кучер. – Да и пес, так и тот своего-то не рвет; а ты… гляди-ка, какой манер отыскал!

Семен сконфужен и некоторое время молчит.

– Ну хочешь, я тебе подарю камышовую дудку! – наконец надумывает маленький брат, желая хоть как-нибудь выйти из неловкого положения и задобрить обиженного.

– Не надо мне твоей дудки.

– А она играет…

– Опостылел ты мне и с дудкой-то твоей, – бормочет Максим.

Но Семен непреклонен в своем намерении задобрить кучера игрушкой. Он на некоторое время выходит из комнаты и возвращается уже с дудкой. Ставши против Максима, маленький брат надувает щеки, как заправский музыкант, и начинает наигрывать что-то похожее не то на скрип двух-трех дверей, двигающихся на ржавых петлях, не то на визг собаки, которой прищемили хвост.

Сердце Максима мало-помалу смягчается: сначала раздвигаются сурово сомкнутые брови, затем добродушие начинает светиться в глазах, и наконец мужик не может выдержать соблазна и осклабляется.

– О, ну те – заиграл совсем! – с улыбкой удовольствия произнес кучер, махнувший рукой и отворачивая рожу в сторону, точно стыдливая девка.

– Хочешь, я тебя выучу, Максимушка?

– Учитель!.. Станешь учить, еще другую ногу закусишь.