Гибельный свет вдали

Его отец ушёл от одной блондики к другой, от одних котлет к другим, переместился под иной абажур и только. Зачем?

вы чувствуете? вы летите

всю жизнь неведомо за чем.

Когда-нибудь эта женщина тоже будет сидеть на кухне, под другим абажуром, седая, с поломанными ногтями, в халате, и водить пальцем по перевернутому кверху ногами кроссворду. И возможно даже кричать на какого-нибудь мальчика.

всё нестабильно, ненадежно,

иное дело – крепость тел, держащих плоскость осторожно.

Да, именно так, вот так хорошо.

Строка снова развернулась внутри него и написалась прямо перед глазами на белой скатерти, между краем тарелки и стаканом с морсом. И все вместе —

и этой призрачной луне, скользящей по кривой орбите

в ночи, в безмолвии, во тьме. вы чувствуете? вы летите

всю жизнь неведомо за чем. всё нестабильно, ненадежно

иное дело – крепость тел, держащих плоскость осторожно.

И так же, как всегда, когда после ужина жена отца вышла с грязной посудой на кухню, отец неловко замолчал, потом оглянулся на открытую дверь и тихо спросил: «как мама?», и он ответил так же привычно понизив голос: «всё хорошо».

Хотя ничего не было хорошо, и самое отвратительное было, когда он уже обулся, и неловко стоял у двери, ожидая чего-то, то ли каких-то слов, то ли, что отец наконец-то обнимет его, но он только сунул быстро в карман его куртки свернутые купюры. И опять, за дверью отцовской квартиры он переложил деньги во внутренний карман рюкзака к паспорту, и застегнул его на молнию. И подумал, что не хочет возвращаться сюда, потому что никогда, там, в конце вечера, не происходит то, чего бы он хотел, он ждет слова или жеста, а получает свёрнутые тёплые деньги в карман куртки.

иное дело – выйти вон, и не вернуться к этой двери,

поскольку путь – один, и он ведет меня… ну пусть на север.

И вышел, натянув шарф на лицо, в холод и снег, под жёлтые фонари. На север.

я передумаю, собьюсь, мои следы укроет вьюга

но, и желая, не вернусь сюда опять, идя от юга.

Но он знал, что вернется, отчасти потому, что всё равно не мог обойтись без этих денег, нагретых отцовской ладонью, отчасти потому, что всё равно продолжал ждать слова или жеста. Но стихотворение уже побежало, заструилось, летело ровными строчками.

И, стоя в метро, он ждал поезда и следующей строки с одинаковым нетерпением. И люди, толпящиеся у самого края, шумящие, двигающиеся, мешали, словно бы не давали строкам выпасть вовне, забирали пространство.