«Идите и проповедуйте!»

Почему я сегодня так ясно это вспоминаю?

Никодим наконец заметил молодого человека, который всё ещё придерживал рукой тяжёлую дверь, со степенным достоинством выпрямился, наклоном головы поблагодарил и не спеша пошёл вдоль притвора Соломона, направляясь к западным воротам.

– Да, Он был Пророк, и я Его любил. Я Его любил, – повторил Никодим, осторожно ступая и стараясь не поскользнуться на мраморном полу. И тут он увидел Петра. Позднее Никодим часто спрашивал себя: откуда у него сразу возникла полная уверенность, что это один из учеников Равви Иисуса из Галилеи?

– Пойдём отсюда, – заглядывая старыми проницательными глазами в чёрные напряжённые глаза Петра, проговорил тихо Никодим.

 – Пойдём, – повторил он, стараясь придать ласковость взгляду. Он даже сделал жест, будто намеревался взять Петра под локоть.

Пётр растерялся. Он видел перед собой богато одетого старейшего члена Синедриона, который наверняка принимал его за другого. А может, и того хуже – был доверенным лицом Первосвященника и хотел его арестовать.

– Пойдём, я расскажу, как окончил свою жизнь предатель.

Пётр качнулся.

– Иуда? – хрипло выговорил он. – Ты знаешь, с кем говоришь? Со мной мои товарищи.

И тут Никодим заметил ещё трёх учеников Равви.

Они прошли под сводчатыми стенами башни Иоанна, вышли на мост Ксиста, прошли площадь и медленно двинулись вверх по улице. Пётр шёл как в тумане, уже издали отмечая среди домов дворец Кайафы, с большими окнами, забранными решётками.

Да, где-то здесь он грыз землю зубами, стеная и плача. Пётр остановился и вытер пот. Опять мелькнула мысль, что Никодим заодно с Первосвященником, но сейчас это почему-то не казалось важным. Пётр продолжал оглядывать забор, отыскивая место, где тогда, страшась лунного света, он зарывался лицом в траву от отчаяния и боли. Фома, толкнув Петра, тихо спросил:

– А не ведёт ли он нас на расправу?

Пётр промолчал.

У дома Никодима несколько прохожих остановились, изумлённые невероятным зрелищем: хаким-мудрец, держа калитку и с почтением приклонив голову, так что белые кисти таллифа почти касались земли, впускал в свой дом простых галилейских рыбаков.

И казалось прохожим, что, пока Никодим держал калитку, теффелины на лбу переливались радугой, а от самого Никодима, а может, от его белоснежного одеяния, исходило сияние.

В доме было прохладно, сумрачно, тихо и очень чисто.