«Идите и проповедуйте!»

От имени Синедриона и всех здравомыслящих жителей Иудеи настоятельно просим призвать центуриона Лонгина в Кесарию и запретить ему распространять небылицы. Иначе смута в народе может перерасти в открытый мятеж, что, несомненно, вызовет недовольство великого императора Ти берия.

Первосвященник Кайафа».

Окончив чтение, секретарь взглянул на Пилата. Лицо наместника налилось кровью, но не от гнева – Пилат смеялся! Смеялся так, что вспорхнула стайка птиц, укрывавшихся в зелени, обвивающей балкон, а три чайки с громким криком полетели в сторону моря.

– Ха-ха-ха! – хохотал Пилат.

Секретарь опустил глаза, в смехе лицо Пилата было страшным.

– Ха-ха-ха!

Над морем хохоту вторили крики чаек.

– Позовите Прокулу, вероятно, госпожа в саду, – наконец приказал Пилат.

– Вот твой сон вещий, – сказал Пилат, обращаясь к жене, которая торопливо поднималась на террасу. Непонятно было, радуется ли Пилат или возмущён тем, что жена посмела видеть такой сон.

– Всё твой сон, – повторил Пилат. – Помнишь, ты на Пасху просила не казнить того Преступника? Якобы ты много за Него пострадала? Помнишь? Твой сон? Вот пишут из Иерусалима – пишут, что Он воскрес. Что ты молчишь? – Пилат вглядывался пристально в лицо жены и, как ни странно, чувствовал некоторое замешательство. Чтобы скрыть смущение, он встал и, обратившись к секретарю, твёрдым голосом произнёс: – Призовите сюда в Кесарию сотника Лонгина.

– Обещай мне, – сказала Прокула, вставая и тоже внимательно вглядываясь в лицо мужа, – обещай, что ты дашь мне возможность выслушать Лонгина.

Пилат кивнул, сделал несколько шагов, провожая жену, неожиданно взял её за руку и привлёк к себе. Он хотел ещё раз взглянуть ей в лицо: было в этом лице что-то странное, прежде незнакомое. Пилат, помедлив, захотел было сострить по поводу веры в воскресение мёртвых, но удержался.

«Ирод, в упоении строивший этот дворец, с надеждой, что жить в нём будут его наследники, обманулся… Всей этой роскошью, как и в Иерусалиме, пользуюсь я, римский наместник, столь же яростно ненавидящий иудеев, сколь и ненавидимый ими», – усмехнулся Пилат.

* * *

– Да не буду я повторять это Пилату! – в раздражении дёрнул поводья Лонгин.