DUализмус. Трава тысячелистника

Оттого, что борода на ощупь оказалась не такой страшной, как подумалось поначалу Груньке, возник чисто познавательный контакт, – как к милому животному за решёткой, – перешедший на уровень временного доверия.

Ведь Кирьян Егорович всё-таки был похож на человека, а не на обезьяну.

Но, на глупого человека, а не на умную обезьяну.

– Бе—е—е! – проблеял Кирьян Егорович в романическом порыве (точно, не обезьяна), и породил Груньке «козу» из двух пальцев.

– Бе! – автоматически скромно ответила Грунька, также автоматически прописавшись в стаде.

А, услышав произвольно вырвавшееся блеянье, насторожилась: «Что же будет дальше?». – Ведь она не ягнёнок, а маленький человек, хоть и несмышлёныш.

???

Несколько коротких шажков в прошлое. Будто по расчерченному мелом асфальту: прыг, скок, прыг, скок.

– Это дядя Кирьян, – неосторожно сказала мама Олеся при первой тройственной встрече. Что-то надо было изречь для Груньки.

Кирьян Егорович – не пустое место, и не гранитный памятник, и не член зоопарка, как показалось Груньке поначалу.

– Да да. Кы гян. – Медленно, певуче и в сторону повторила Грунька новые слова. – Имя это что ли? Или название этого волосатого чуда?

При этом она крутилась вокруг своей оси и для дополнительной безопасности держалась за мамкин палец.

Взрослые смеялись. А для чего ещё эти цветы жизни, как не для смеха над ними, а также для прочих маленьких радостей?

– Дада Кигян, – я теперь тебя так буду называть, – сказала Олеся сквозь слёзы. – У тебя есть платок?

– Называй как хочешь, – сказал добрый дядька.

 – А платок у меня, хоть запросись, дома.

В одноминутье: из типичного, полубомжеватого вида настоящего русского волосатика, тогда ещё не писателя даже, он превратился во франко—армянского гражданина, прописавшегося с какого-то ляда в центре Сибири. Но! Дядя был без золотой трости. Следовательно, был небогат и без излишней заносчивости.

А также и без лишней стеснительности, так свойственной интеллигенции прошлого.

– Да! Да! Ки! Гян! – познав успех, дерзко и отрывисто возвопила Грунька снова.

При этом вызывающе глядя Кирьяну в глаза. Оцени, мол, если ты всё-таки человек. Похвали, если ты бородатый, хоть и оживший памятник Дарвину!

– Кигян. Ки! Гян! – снова и снова кричала Грунька.

– Ух, ты, ловко. Побуду тогда немного Кигяном. Ради Груньки.

Кирьян Егорович влюбился в Груньку даже больше и ещё стремительней, чем в её маму месяц назад, и потому пошёл на временные уступки.