DUализмус. Трава тысячелистника

Но, решился он на смену имени не сразу.

– Разницы, в принципе, никакой… звучит, в принципе, похоже. Разве что немного по по-еревански». Бог с ним, – так думал Кирьян Егорович, – ребёнок же. Через пять минут всё забудет.

Но Кирьян Егорович сильно ошибался. Он вообще не дружил со временем.

– Дада Кигян, дада Кигян, – запела Грунька тогда, когда дядя Кирьян уже совсем успокоился.

Это гораздо больше, чем «приблизительно пять минут».

Грунька подпрыгивала при каждом шаге, и при этом нудила «кигяна» – аж до самого конца аллеи, а это с полкилометра.

Обращала на себя внимание прохожих.

Тайна инкогнито растворялась на глазах несчастных влюблённых.

И Олесе – главе греховной троицы – пришлось одёрнуть Груньку.

???

– Дада Кигян! Бье, бье! – громко и уверенно выговорила Грунька уже на прощанье, стоя у лифта.

Она показала Кирьяну свой вариант «козы», а потом изо всех силёнок воткнула её махонькие рожки во внутреннюю часть Кирьяновского бедра, совсем рядом с… Если бы Кирьян Егорович был козой, то это место назвалось бы выменем.

Но Кирьян Егорович был козлом. Причём, старым.

Вторым боданием Грунька попала уже туда, куда целилась поначалу. Маленькие пальчики, на удивление Кирьяна Егоровича, от удара в деревянное даже не согнулись.

– Оп! – сказал козёл-старичок, скорей от неожиданности, чем от боли. И подогнул коленки.

От избытка доверия к собственной персоне Кирьян Егорович прослезился.

Потрепал Грунькины кучеряшки.

В двух точках темени мамой сформированы подобия косичек.

– Славная девчушка, – сказал Кирьян Егорович.

– Конечно. Я старалась.

– Олеська, тебе повезло, у неё такие классные… золотые… волосики. В отца, наверное.

– Угадал.

У Олеси, не в пример дочери, волосы как у танцовщиц элитных цыганских кровей.

Обаятельные кучеряшки в природе случаются не так часто, как желалось Кирьяну Егоровичу. А тут тот самый случай.

Олеся обиделась. – А мои волосы тебе не нравятся?

К нежностям Кирьян Егорович не привык, строя из себя чопорного графа.

Но тут он потянулся к Олесе и неловко, чуть ли не первый раз в жизни по отношению к женщине, чмокнул в висок.

Пульсирует. Тонкая прозрачная кожа. Под кожей теплилась любовь.

– Не надо, – тихо произнесла Олеся, – Грунька видит.

Подъехал лифт.

Вышла гражданка с авоськой сплюснутого вида. Окинула троицу подозрительным взором.

Ах, это соседка по Олесиной площадке. Как запросто прокололась: зачем вот запёрлись втроём.