Интербригада

– По-моему, тебе их давно залепили, просто ты не замечаешь.

Пожалуй, он прав.

– Ты слишком много пьешь.

Начинается. Я такого даже от родителей не сносил. Пошлю-ка его по-нашему, по-русски.

Почему-то не вышло.

– Я больше не буду, – говорю. – Допью и в завязку.

– Более всего ненавистно Аллаху, что говорите вы то, чего не исполняете.

– По-нашему это называется «Зарекалась ворона говна не клевать».

– Что значит по-нашему, по-вашему?

– В общем-то, ничего. Все люди братья.

Мы помолчали.

– Ахмет, тебе здесь тяжело живется?

– Везде одинаково живется. Человек сам решает, как ему живется.

– Я не об этом. Я имею в виду – нацики, скинхеды, русские зачистки… Вас не любят.

– Кто нас не любит? Ты нас не любишь?

– Мне по хрену.

– А с теми, кто не любит, я сам разберусь.

– И часто приходится разбираться?

– Я тебе отвечу из Корана. Отплатой за зло пусть будет соразмерное ему зло. Но, кто простит и примирится, тому награда от Аллаха: Он не любит несправедливых.

– Это хорошо. Это лучше, чем у нас. Гораздо лучше. Мне нравится, как у вас. Подставь вторую щеку – будет награда. Но, если не хочешь, можешь и по яйцам врезать.

– И часто приходится по яйцам бить? – усмехнулся Ахмет.

– Бывает.

– По-моему, ты где-то перестарался. Отплатой за зло путь будет соразмерное ему зло.

Теперь уже я усмехнулся:

– Кто ж его, Ахмет, может соразмерить, кроме Аллаха?

Ахмета позвали с кухни. Он попрощался:

– Подумай об этом.

XI

Я проснулся и подумал, что мне некогда думать.

Подошел срок – сегодня мы должны отдать Гургену сто пятьдесят косарей.

Жженый уверял, что Гурген пропал. Но вчера под дверью я нашел листок бумаги с обозначением места встречи и короткой припиской: «Уговор остается в силе».

Сто пятьдесят косарей лежали в Настиной сумочке. Плата за бутеры, броды и мохаммедов. Рядом с сумочкой сидела Настя.

Я смотрел на нее. После чердачной истории мы сблизились, и в то же время что-то нас развело.

Секс стал жарче – как в первые дни, и говорим вроде по душам, но по глазам вижу – что-то не то.

Наверное, мы стали разговаривать слишком серьезно. Точнее – о серьезных вещах. Еще точнее – о вещах, которые считаются серьезными.

Почему-то никто и никогда не обвинял меня в глупости. Меня обвиняли в заторможенности и сумасшествии. В излишней угрюмости и в чрезмерной болтливости. В педантизме и в легкомыслии. А в глупости – ни разу. По-моему, напрасно.