Интербригада

– Ты зарабатываешь больше меня, – возразила Феврония.

– Ненамного.

– Но ты мужчина.

– Предположим, – деловито заявил Петр.

Неужели я правильно догадался? Пусть я буду неправ. Оставьте мне хоть огрызок веры в прекрасное. Прыщеватый жлоб Петр не оставил:

– То, что я мужчина, – сказал он, – еще не повод платить за тебя в маршрутках.

– Ах, так, – сказала Феврония. Встала и пошла к выходу. Но быстро поняла, что уйти просто так, с гордо поднятой головой, не получится. Надо заплатить. Иначе шофер не выпустит.

Сейчас, думаю, Феврония швырнет шоферу сотню, скажет: «Сдачи не надо», – и выйдет.

А я, пожалуй, тоже что-нибудь швырну и выйду вслед за ней. Мало ли что круглолицая. В этом тоже есть свой шарм.

Но гордая Феврония начала пятиться и плюхнулась назад к своему прыщеватому кавалеру.

– Ладно, давай считать.

Некоторое время они пререкались. Передавали друг другу мятые десятки и мелочь. В конце концов разобрались.

– Мы теперь всегда будем платить поровну, – прощебетала Феврония.

– Ну конечно, – ответил Петр.

Разрешив затруднения, парочка занялась тем, с чего начала. Продолжила чередовать длинные и короткие поцелуи. Я больше не любовался. Вообще не смотрел.

Меня мучил другой вопрос. Он зарабатывает немного больше. Если всегда и везде платить поровну – куда девать эти «немного больше»? Куда он их будет тратить? На других Февроний? А как же семья и верность?

Хотел спросить, да природная скромность помешала.

У «Ахмета» я с лету заказал четыреста граммов.

– Здравствуй. Давно за тобой наблюдаю.

Напротив меня присел мужичок восточного вида. Вроде не старый, но с очень морщинистым лицом и со шрамом через всю щеку. Он мог бы играть в «Белом солнце пустыни». А может быть, сидеть в чайхане, курить кальян и примеривать вечность.

Что он сказал? Наблюдаю. Да еще давно. Подозрительно. В последние дни все подозрительно.

– Тебе, – говорю, – чего?

– Я – Ахмет.

– И чего?

– Не злись. Когда ты зол, Аллах залепляет тебе глаза и уши.

Я жлоб и купчинский гопник. Я отвечаю на грубость раньше, чем человек успел ее произнести. Даже раньше, чем он успел о ней подумать. Но я не в силах хамить человеку, когда он говорит со мною так, как этот морщинистый владелец шалмана.

– В принципе, – говорю, – я не против, чтобы кто-нибудь залепил мне глаза и уши.