Сварожий круг

Ничего не помогало: ни отчаянные полные боли глаза жены, ни увещания бывших сослуживцев, ни вкрадчивые упокоительные речи батюшки о всепрощении… Какое всепрощение, когда такие подонки по земле разгуливают? Куда смотрит великий и всемогущий боженька, раз допускает такое на земле? За какие грехи посылаются людям подобные испытания? Василий искренне не понимал – ловил бандитов, сажал в тюрьму, так было за что! Наркотиков он никому не подкидывал, факты не подтасовывал, все по-честному расследовал, и виноватым себя не считал.

Смотрел он на благообразное в окладистой бороде лицо священника и басил:

– Я, если бы нашел того негодяя, удавил собственными руками!

– Грех, сын мой, человека жизни лишать, не нами она дана! – возражал отец Игнатий.

– А моего ребенка во чреве убить – не грех было?

– И это грех! Так за него убийца на Страшном Суде ответит!

– Да есть ли он, этот Страшный Суд? Пусть здесь, на земле отвечает! – упрямо твердил Василий.

– Не можем мы на себя роль судии брать!

– Угу! И что ж, милиция, получается, тогда тоже не нужна? Пусть все преступники творят, что им вздумается? Так что ли?

– Ну почему не нужна? Нужна, не преувеличивай, сын мой.

Только жизнь у человека отнимать неправильно.

– Нет, отец Игнатий! Не по мне такая философия! – отрицательно поводил широкими плечами Василий, вздыхал и шел пить дальше. Ни слова о вечной душе, ни укоры любящей измученной жены не доходили до его сознания, оставаясь пустыми фразами, падавшими пожухлыми листьями на землю.

Не принимал он их. Единственное, что могло бы примирить его с жизнью – наказание преступника, совершившего злодеяние. И больше ничего.

Изредка он наведывался в отделение милиции и спрашивал: нет ли новостей. Сослуживцы пытались найти злоумышленника, но за постоянной муторной текучкой и новыми делами: убийствами, кражами, ограблениями – это становилось все менее реальным.

– Вась, кончай пить, завязывай, возвращайся к нам. – уговаривал начальник.

 – Кто кроме тебя сможет это дело раскрыть? Сам видишь – некому.

– Я… подумаю… – на время сознание Василия прояснялось, он пытался взять себя в руки. Но все-таки… все-таки… чего-то не хватало… Веры, если не в Бога, то хотя бы в себя. Глядел он на маленьких ребятишек, копошащихся в песочнице, на степенно прогуливающихся мамаш с колясками, на спешащих с ранцами школьников, и все нутро его корчилось такой жгучей болью, что становилось невозможным дышать.