Сварожий круг

Тогда на помощь приходило проверенное лекарство, сознание затуманивалось, и боль временно отступала, притаившись до нового приступа трезвости.

Зина советовалась с отцом Игнатием, жаловалась на то, что силы ее на исходе, а путей выхода нет, и не предвидится. Батюшка отвечал, что рано или поздно Василий прозреет, все наладится, нужно только еще немного потерпеть. Терпеть-терпеть-терпеть… А когда жить-то? Может, ребеночка бы взяли из детдома, если б Васька угомонился! Радость в жизни появилась бы… А тут как ослик в зоопарке по замкнутому кругу цок-цок-цок и на новый кружок, опять и снова все тоже: пейзаж не меняется, дорожка все та же, ухабы и ямки те же, лица вокруг… Уйти, бросить его? А как же и в горе, и в радости? А когда только в одном горе? Если он, мужик, не может взять себя в руки, то как тогда быть Зинаиде? Почему она должна быть сильной и за себя, и за него? Разве в этом великая справедливость? Ответа не находилось.

Зина привыкла рассчитывать только на себя, а жаловалась только изредка отцу Игнатию, делясь с ним своими проблемами. Соседям и знакомым своим отчаянием не докучала, но они и так все видели и жалели ее…

С Оксаной Зина не то чтобы дружила, скорее поддерживала добрососедские отношения: такая ни к чему не обязывающая формулировка. Забежать за солью, сахаром, мукой, попросить приглядеть за квартирой во время отъезда – ничего не значащие одолжения, взаимные и не обременительные.

Про себя Зина иногда думала, что соседка ее тоже не слишком счастлива.

Вроде симпатичная, одевается хорошо, работа престижная, а все как-то наперекосяк. Заходят иногда мужики, да надолго не остаются. То ли сглазил кто, то ли проклятие наслал, венец безбрачия, то ли просто привередлива… А могла бы уже детишек нянчить, в школу водить…

Глядя на храпящего мужа, женщина размышляла: «Не могу больше. Хватит с меня. Проснется, скажу, чтобы уматывал, куда глаза глядят. Пусть пристраивается сторожем, дачу охранять какому-нибудь шишке, а я сделаю ремонт, возьму ребеночка из детдома… Справлюсь…Иначе получается, что жизнь проходит зря – нет в ней ни капли счастья, только влачение своего одинокого существования, липкий и мерзкий страх, щупальцами спрута облепляющий тело, высасывающий жизненные соки, сводящий с ума…

В комнате монотонно тикали настенные часы, отсчитывая минуты.

Их равнодушные звуки заставляли Зину съеживаться и плотнее закутываться в старенькую шерстяную шаль и вздыхать.